Читаем Милая , 18 полностью

В перекрестке между двумя проходами под Милой, 18 поставили скамейку, на нее два подсвечника, которые Морицу Кацу удалось сохранить. Рядом — какое-то бутафорское подобие традиционных блюд. Александр пробрался через столпившихся людей к отсеку рабби Соломона.

— Мы готовы к седеру, — сказал он и помог старику подняться.

Старик уже давно ничего не видел, кроме смутных очертаний, и читать не мог, но голос у него был чистый, и аггаду он знал наизусть. Его подвели к скамейке и усадили на подушку, потому что подушка — символ свободного человека, который на празднике может возлежать. Из отсеков ^,,Аушвиц”, ”Белжец”, ”Хелмно”, ”Майданек”, ”Треблинка”, ”Собибор” вышли бойцы: дети затаили дыхание, чтоб было слышно.

Посреди скамейки поставили серебряный кубок для пророка Элияху[73]. Старческими руками Соломон нащупал и поднял кубок, но он был пуст, потому что вина в гетто не было.

— Может быть, — сказал он, — таким способом нам подается весть, что Израиль возродится. Может, Элияху уже приходил и выпил вино.

Кто-то зарыдал, и его рыдания слились с другими...

— Ученый человек идет по лабиринту в поисках места под названием ”истина”. Трудные задачи ставят перед нами Тора, Талмуд, Мидраш, Мишна. И удивительней всего, что правильное решение приходит к нам, когда мы меньше всего его ожидаем.

— Мама... мама, — заплакал ребенок.

Кто-то начал молиться, его примеру последовали и другие.

— Почему мы здесь? — возвысил голос старик. — Что Бог нам хочет сказать? Почему, когда всех моих собратьев раввинов уже нет, я еще остался? Какой в этом знак?

Александр Брандель ни разу не слышал от рабби Соломона таких возвышенных речей. Что это с ним?

— Вспомним историю нашего народа! — уже кричал рабби Соломон. — Вспомним Бетар и Масаду, вспомним Маккавеев[74] и Шимона Бар-Кохбу! Нет на земле народа, который столько раз, сколько мы, сражался бы за свободу. Сегодня мы накануне новой битвы. Простите старика за то, что он прежде велел вам не браться за оружие, ибо теперь он понял, что самое истинное послушание Богу — восстать против палачей!

Бункер был словно наэлектризован. Старый рабби Соломон нашел великую разгадку жизни: послушание Богу есть борьба с палачами!

— Сегодня Элияху выпил вино. Израиль грядет! — сказал рабби, подняв старческой рукой кубок пророка Элияху, и запел древнюю молитву.

Бункер вздрогнул. Наступила полная тишина.

— Приступим к седеру, — произнес в этой тишине старик-раввин. — Начнем наш праздник освобождения.

Самый молодой боец, одиннадцатилетний связной Беньямин раскрыл аггаду и начал задавать вопросы.

— Чем отличается этот вечер от всех других вечеров?

— Тем, что в этот вечер, — отвечал твердым голосом рабби Соломон, — мы празднуем самый важный момент в истории нашего народа — выход из рабства на свободу.

* * *

Бойцы францисканского бункера устали, их клонило ко сну. Вольф с несколькими своими людьми только что кончил закладку ”котелка каши” под ворота щеточной фабрики, и они едва поспели к началу символического седера. После седера молодой командир, которому было неполных двадцать лет, объявил вечернюю поверку.

Когда они в свое время захватили щеточную фабрику, он нашел в будке надсмотрщика Кребса ящик шнапса и на всякий случай припрятал его. Почти никто из восьмидесяти бойцов во францисканском бункере не знал вкуса крепких напитков, так что им немного понадобилось, чтобы по телу разлилось приятное успокоительное тепло. Вольф уселся по-турецки на землю в главном отсеке и затянул под аккордеон праздничную песню. Группа коммунистов из его отряда хотела непременно петь русские песни, прославляющие всемирную победу пролетариата. Вольф, желая показать, что для него все бойцы равны, начал им аккомпанировать. Коммунистов было мало, но пели они, как целый хор. Сионисты ответили песнями о халуцим[75] в Палестине. Все пели до хрипоты. Потом стали тихонько-напевать грустные мелодии. Старый аккордеон тяжко вздыхал. Сменился караул. Настроение у всех было умиротворенное. Зазвонил телефон.

— Хайфа слушает. Говорит чемпион по шахматам, — отвечал Вольф из своего закутка.

— Говорит Атлас из Иерусалима. ”Котелок каши” на месте?

— Так точно.

— Только что, — раздался голос после паузы, — вернулся ангел из Ханаанской земли. Синие мальчики уже стоят вдоль всей иерихонской стены. На рассвете ждем рейнских дев. Замени сигнал воздушной тревоги на сигнал боевой. Шалом.

— Шалом.

Вольф повесил трубку. Люди столпились у его закутка. Восемьдесят пар глаз смотрели на него.

— Связные, сменить сигнал воздушной тревоги на боевой. Польская синяя полиция окружила гетто. На заре ждем немцев.

Связные разбежались, чтобы предупредить остальные бункеры; притихшие бойцы продолжали на него смотреть. Вольф, как ни в чем не бывало, взял аккордеон и снова заиграл.

Хевену шалом алейхем,

Хевену шалом алейхем,

Хевену шалом алейхем,

Хевену шалом, шалом, шалом алейхем![76]

Вольф скомандовал: хлопайте! — и все захлопали в такт ритму песни, и он пустил по рукам четыре последние бутылки шнапса. Когда возбуждение улеглось, Вольф отложил аккордеон в сторону.