Читаем Милая , 18 полностью

Рахель наскоро проиграла несколько пассажей из Второго концерта Шопена, готовясь к выступлению с группой музыкантов из симфонического оркестра. Выступление должно было состояться на швейной фабрике Франца Кенига.

Она повторила медленное анданте и задумалась совсем не о музыке. Вот еще три оркестранта умерли, да и оставшиеся в живых играют, как мертвые. Вольф ушел на пять дней. Уже третий раз в этом месяце Андрей посылает его на арийскую сторону. Говорили, что не будут его посылать, слишком большой риск, но без него не обойтись. Что бы ей такое придумать? Она так мечтает выйти за него замуж, но папа ни за что не согласится. Отец Вольфа был активным сионистом, да и чем занимается сам Вольф многие знают. Папа не допустит ничего такого, что поколебало бы его репутацию члена Еврейского Совета.

В спальне, лежа на животе, Стефан учил хафтару[59] — готовился к бар-мицве. В ушах звенели мелодии, которые играли мама и сестра. Музыка на него действовала магически: он забывал обо всех несчастьях и ужасах. Он сам не заметил, как перестал читать. Встав с кровати, он подошел к окну. Они только что переехали в эту убогую, но все же гораздо лучшую, чем у большинства других, квартиру. Напротив — бывшая почта. Туда с Гжибовской перебрался Еврейский Совет. Там работает его отец. Перед большим квадратным зданием с колоннами — дерево на крохотном газоне с травой. Единственное на все гетто.

Музыка прекратилась.

Стефан отошел от окна, плюхнулся животом вниз на кровать и стал ждать, пока Рахель снова заиграет — под музыку ему легче было сосредоточиться на занятиях.

Они с сестрой всегда понимали друг друга без слов; теперь же им хотелось поговорить.

Она присела на край кровати и взъерошила ему волосы. Он заворчал.

— Как ты можешь читать это? — спросила она, показывая на ивритский текст. — Как курица лапой водила.

— А твои ноты? Тоже как курица лапой. Хорошо бы, Вольф вернулся и помог мне готовиться. — Стефан закрыл книгу. — Рабби Соломон требует, чтобы мы все знали назубок. Он строгий.

— Стефан, Вольф мне рассказал, что ты уговариваешь его и дядю Андрея позволить тебе распространять подпольную газету. Это правда?

Мальчик молчал.

— Мама об этом знает?

— Нет.

— А ты не думаешь, что должен ей сказать? Что мы будем делать, если с тобой что-нибудь случится?

— Разве ты не понимаешь, Рахель?

— Достаточно того, что дядя Андрей и Вольф этим занимаются, не могу я терять вас всех.

— Если бы только папа... — он замолчал.

— Ты не можешь отвечать за папу, Стефан.

— Мне так стыдно! Я ведь долго старался верить тому, что он мне рассказывал.

— Не суди папу строго, никто не знает, как он страдает.

— Ты-то как можешь так говорить? Если бы не папа, вы с Вольфом давно бы поженились.

— Но он же твой папа, Стефан. Я знаю, рабби Соломон первый тебе скажет, что его нужно уважать.

— Рахель, мама с папой уже не любят друг друга, правда?

— Время теперь такое, Стефан. Все из-за этого проклятого времени.

— Ладно, можешь не объяснять.

— Значит, на следующей неделе ты станешь взрослым мужчиной, — переменила она тему. — Бар-мицва у тебя будет совсем скромная...

— Главное — принести клятву жить как еврей, — ответил он.

— Ты уже взрослый.

— Не волнуйся, Рахель, Вольф вернется. Я слышал, как ты ночью плакала. Не волнуйся. Я все понимаю про тебя и Вольфа и хочу, чтобы ты знала, как я рад, потому что после дяди Андрея он самый лучший человек на земле. Он так хорошо мне объясняет, каким нужно быть и как себя вести — все, что должен был объяснить мне папа...

— Я хочу, чтобы он вернулся, — побледнев, но все же улыбнувшись, сказала Рахель, — я так хочу, чтобы он вернулся...

— Он сказал, что вернется на мою бар-мицву, значит, так оно и будет.

* * *

Кабинет Александра Бранделя временно превратили в синагогу, как это бывало в миллионах других мест на протяжении двух тысяч лет, когда совершались обряды вопреки запрету. Рабби Соломон, облаченный в старинное одеяние раввинов, развернул свиток Торы и запел, повернувшись к тому месту, где должен стоять алтарь и где собрались Ирвин Розенблюм, Андрей, Алекс и еще трое бетарцев. Позади стола жались друг к другу Рахель, Сусанна, Дебора и много друзей Стефана. У дверей одиноко стоял Пауль — тень того человека, который когда-то был доктором Бронским.

Стефан слегка вздрогнул, когда мама провела рукой по талесу[60], оставшемуся еще от ее отца. Со времени оккупации талесы шить перестали, и рабби решил, что мальчик наденет этот талес как символ передающейся из поколения в поколение традиции. Много месяцев Стефан готовился к этому дню.

Стефан взглянул на дверь, надеясь увидеть в последний момент Вольфа, но там стоял только отец. Стефан робко улыбнулся Рахель.

Рабби Соломон посмотрел на собравшихся. ”Вот и еще один мальчик готов исполнять заповеди, стать стражем Закона, взвалить себе на плечи тяжелую ношу еврейства”. Старый раввин вызвал виновника торжества к публичному чтению Торы.

Мальчик подошел к лежавшему на столе свитку Торы, коснулся его краем талеса, поцеловал край талеса, которым он коснулся Торы, и начал читать Моисеев Закон.