Читаем Микрорассказы Интерпрессконов 1997-2000 полностью

Он стоял на линии горизонта с телефонной трубкой в руке и рассказывал о том, что видел. Когда волна подошла слишком близко, он выбросил трубку за горизонт и упал. На другом конце провода что-то затрещало, и услышавшие это сняли шляпы и долго сидели молча. Они поняли, что на соседней планете, которую ничто не могло спасти, погиб последний Поэт. У них остался этот странный предсмертный репортаж, и сейчас его услышат другие поэты, успевшие спастись, которые сойдут с эвакуационных космических кораблей, эскадрой летящих сюда. Они бежали со всех ног мимо него, наперегонки с учеными, чья наука довела планету до такого состояния, с политиками, психологами, воспитателями, с детьми на руках с ужасом на лицах… Они бежали вместе с его женой, кричавшей что-то никому ненужное, они набивались в корабли, срывались с этого ужасного места, по сравнению с которым космос служил опорой. Они будут в безопасности, они отойдут от всего этого и привыкнут к новым условиям. они снова начнут учиться и учить, воспитывать, лечить строить. Они снова, может быть, приведут свою жизнь к катастрофе, погубят и эту планету, вместе с людьми, оказавшими им приют. Это бы обязательно произошло, если бы не осталось записей последнего Поэта. Благодаря им многих ошибок прошлого удастся избежать в будущем. По крайней мере, они помогут тем, кто уже давно живет в новом для беглецов мире и давно следит за погибающей планетой. Последний Поэт при жизни так ничего и не сумел доказать своим согражданам, может быть, теперь его поймут ДРУГИЕ. В любом случае, такой опыт не должен исчезнуть. Это было ценно и даже красиво. И потому он стоял на линии горизонта с телефонной трубкой в руках, пока не подошла волна.

Никто никогда не поймет, что случилось раньше: его стремление знать или разрыв с женой. Может, не случись этого разрыва, сама жизнь была бы в каждое мгновение важнее того, чем все это закончится. Может, в этом самом стремлении знать он в самом начале был одинок как никто… Она не будет об этом думать. Она не раз прослушает запись и, может быть, поймет. И, может быть, однажды на какой-нибудь другой планете ее назовут последним Поэтом. Но дело не в том.

Дело в том, что разрывы никогда не остаются тайными. Они взрываются. Их планета взорвалась, отражая разрыв ума и сущности своих жителей, воплощая их стремление к освоению незнакомого и чужого…

Когда он стоял на линии горизонта, ему не казалось все это трагедией. Он не думал, хорошо это или плохо. Он спешил это сохранить, потому что знал: если такое бывает, значит, это кому-нибудь нужно. он досмотрел это до конца и ушел последним. Ему не нужно было бежать на корабль — он спокойно ушел гораздо дальше. И солнце там больше не всходило, потому что не было линии горизонта. Не всходило и не заходило. Оно просто было.

Снова на заре нежной снежной пеной плыли лепестки. Три, один и семь. Семь, один и три. Персики и гинкго, яблони, бамбук… Вечность, день и миг. Там, где недавно не было ничего и было ничто, трое создавали свою мечту. Бережно растили ее из хрупких зародышей, ткали, плели и ковали, наблюдали, охраняли и управляли. Старались не вмешиваться в происходящее. Трое не делали ничего. Взгляд солнца пал на луг, и цветы, красные, как пламя, повернули лица к нему. Непокорные стремительные птицы пронеслись над цветами, роняя перья, зеленые, как нефрит. Молчаливые и грустные рыбы глядели из воды, отбрасывая перламутровой чешуей блики на белый донный песок.

— Почему горы вечны, Кователь? — спросил один из трех, упорно отжимая глину, белую, голубую и серую.

— Я создал их в тот миг, который назвал Вечностью, — ответил второй. И третий улыбнулся, и лик его был светел.

— Почему бабочки мгновенны, Кузнец? — спросил первый.

— Ты отдал их красоте целую вечность, но не заметил, любуясь, как она пролетела — ответил второй, раздувая горн. И третий радостно засмеялся, и лик его был светозарен.

— Что делаем мы сейчас, Мастер? — спросил первый.

— То, что этим словом, словом «сейчас» разделит прошлое и настоящее, Сеятель и Жнец, — ответил второй, а третий промолчал, но глаза его затмили свет солнца. И солнце остановилось, и недвижно было в небе, пока не сказал первый:

— Вот, я сделал его, и не говорите, что вы не слышали.

— Хорошо. — сказал третий. — И хорошо весьма.

Было Это из мрамора и обсидиана, халцедона и сердолика, и лучше не бывало. Сердце камня было заключено в нем, и ноги его омывала прозрачная вода, и холодный лунный свет играл на алебастровой коже. Сквозь черноту голубого неба проступили звезды, и волны неслышно плескали о скалы, пока не сказал второй:

— Вот мое слово, смотрите же, так я воплотил.

— Ты сказал, — ответил третий.

Было Это из стали и серебра, золота и орихалка, и не найти подобного, и не описать созданного. Сердце металла жило в нем, и щеки его овевал прохладный ветер, и жаркие пламенные блики плясали на бронзовом загаре. И в тишине громовых раскатов завыли леопарды, и ураган с хохотом пронесся над землей, когда спросил третий:

— Кто же из вас победил, Ловцы Света?