Читаем Мясник полностью

Но отец только посмеивался в усы. И гладил мать по спине. И не только. Соскучился. Полгода ее не видел. Ну и что, что Ада смотрит? Ада еще маленькая… Нет, уже не маленькой была тогда Ада, совсем пс маленькой. И многое уже видела. И как девочки целуются в закрытом классе. И что мальчики делают у себя в туалете. И как дяденьки шалят с ее мамой… Именно — шалят. А как это еще назвать? Закроются в комнате — дверь потом сквозняком все равно распахнет, но им уже до этого дела нет, увлечены! — и давай барахтаться под тонкими, почти прозрачными простынями. Конечно, шалят!

Ада тогда впервые увидела свою мать голой, и ее, маленькую девочку, впервые неприятно поразило то, что у матери под животом густо кучерявились черные волосы. И ноги были волосатые. И подмышки. И даже — о ужас! — возле сосков виднелись длинные прямые, как тараканьи усы, волосы. Все это отпечаталось у Ады в мозгу, как отпечатывается в мокрой ванночке фотография, и девочка потом часто разглядывала эту «фотографию» — мысленно, конечно, мысленно! — открывая для себя все новые и новые подробности. И с каждым разом отвращение к материнскому телу росло все больше и больше. Ада постепенно забывала, как она любила прижиматься к маме, как любила залезать к ней по утрам в кровать, сворачиваться клубочком и слушать, как стучит ее, мамино, сердце…

Она вздохнула, услышав мелодичный марш будильника.

Изящная ручка дотянулась до пластмассовой пуговки звонка, шлепнула слегка, и изобретение инквизиторов обиженно замолчало. Ручка юркнула под одеяло — Ада любила тепло, укрывалась двойным китайским пуховиком; красные вышитые драконы, казалось, надежно охраняли ее покой.

Но сон уже пропал.

Хотя какой тут к черту сон! Скоро шесть часов вечера, придут родители — сначала мать, затем отец. Придут, запрутся на кухне и вновь будут тайком от дочери считать дневную выручку. Коммерсанты дебильные!

Ада осторожно помассировала веки — это вместо зарядки! — и откинула полог одеяла. Солнечные лучи скрывающегося за девятиэтажкой светила — торопится, вишь, на запад! — пробились сквозь мелкую сетку тюля. Упали на заспанное личико, согрели нежно-нежно. Спасибо, солнышко!

Она негромко зевнула, обнажая мелкие острые зубки. Точь-в-точь как кошка. Затем с наслаждением раскинула в стороны руки, потянулась. Что-то мягко хрустнуло в спине, и от этого неожиданно стало еще приятнее.

Протяжно вздохнув, Ада вытащила из-под одеяла ногу. Короткая ночная рубашка при этом задралась, и солнечный лучик нескромно осветил ложбинку под животом. Нет, не под животом — это у мамы живот, фу, не люблю! — под животиком, у Ады — еще животик, и всегда будет животик, как это часто любит повторять Виталий.

Ада оттянула носок, растопырила покрытые бесцветным лаком пальчики ног и принялась их внимательно разглядывать. Ничего ножки, хорошие, гладкие, отполированные. Как сказал Виталий? Афродита или Елена? Что-то наподобие этого. Словом, опять обозвал какой-то древнегреческой блядью. Или не древнегреческой?..

Ада поморщилась.

Она не любила этих постоянных намеков, полунамеков, недомолвок и прочей зауми Виталия. Да, шикарный парень. Талантливый фотограф. Может быть, даже гениальный, она не знает. Все может. Все умеет. Опытный. Ласковый. Но эти шуточки!.. Нет, в конце концов, она женщина. И может послать его подальше в любую минуту. На три буквы. Или — на пять.

Может? Нет. Врешь, Адочка, все ты врешь, милая.

Ничего теперь не можешь.

Ни-че-го!

И связал тебя твой Виталий, связал невидимой нитью такой прочности, что, кажется, захоти он — и все ты, маленькая, позабудешь, на все, хорошенькая, плюнешь, от всего, ласковая, откажешься. И послушной собачонкой — какие, кстати, у нас были знаменитые собачки: павловские, Каш-танка, Арто и, конечно, бедняга Муму — побежишь за своим гениальным фотографом. За своим хозяином…

Хозяин?

Хозяин.

Настоящий?

Настоящий.

Самый настоящий из всех настоящих!

А ты — его рабыня. Раба. Раба любви и секса. Нет, лучше не так, лучше по-другому, например — раба любви и света. Здорово!

Что-то есть в этом возвышенное. Что-то от Северянина. Бальмонта. Голицына. Настоящее. Неземное. Не то, что у этой напыщенной выскочки, у насквозь фальшивой Ренаты Литвиновой…

Вспомнив о Ренате, Ада нахмурилась, черты ее правильного личика исказила гримаса.

Рената! Тоже мне, нашли символ современного декаданса. Разве может эта девица быть символом? Смех. Хохот. Гомерический хохот. Даже — спазмы…

Эта дурочка и упадочные явления в искусстве?!Покажи тем не того, кто заикнулся об этом первым (сама Рената, конечно же, не в счет — доподлинно всем известно, что она же первая об этом везде и раструбила!), и я рассмеюсь ему прямо в лицо. Расхо-хо-чусь!

Рената и упадок?! Как можно было догадаться выставлять в качестве символа упадка это откормленное (причем весьма и весьма неплохо, со знанием дела, от души!) бледно-зеленое чудовище?! Нечто среднего рода с жалкими лесбийскими потугами. Пройтись чугунной коровьей походкой — это и есть декаданс? Правда? Тогда — спасибо. Тогда, Аде с вами, господа, не по пути. Адью!