Читаем Мясник полностью

Уехав глубокой ночью, Евгений вернулся домой только под вечер следующего дня, промокший и хмурый. От Венжина и Эдгара, к тому времени, конечно, не осталось и следа, если не считать щедро обслюнявленного дивана и пары подушек, а сама Вита, чувствовавшая себя немного получше, сидела на полу, и вокруг нее громоздились баррикады из книжных томов. Взглянув на приятеля, она отложила тетрадь, в которую делала выписки, и молча ушла на кухню, и вскоре Евгений блаженствовал, жадно поедая рассольник с почками, над которым поднимался сытный горячий пар, и вгрызаясь в огромный кусок хлеба, и пытаясь жевать и говорить одновременно.

Новости он принес не то, чтобы плохие, но странные. Ни пакета Виты, ни ее шапки за гаражами никто из милиционеров не находил — они исчезли бесследно, все найденные вещи принадлежали пострадавшей женщине. Милицию и «скорую» на место происшествия вызвал какой-то мужчина, причем очень подробно объяснил, где это место находится, а также сообщил, что пострадавшая спряталась между гаражами и что у нее венозное кровотечение. Об убитом он не сказал ни слова, и когда машины прибыли на место, кроме названной женщины и трупа мужчины в женском пальто, там никого не было. Женщина сейчас находится в больнице, в стабильном физическом состоянии, чего пока нельзя сказать о психическом. Говорить она не может, но из нескольких предложений, которые она нацарапала на листке бумаги, можно было достаточно ясно представить себе, что произошло. Кто застрелил душившего ее мужчину не видела, помнила только, как из-за гаражей выскочил какой-то парень маленького роста в темной куртке и что-то закричал, после чего мужчина ее отпустил, а что было дальше — не знает. Лицо парня видела очень смутно, узнать не сможет. В любом случае считается, что мужчину, в котором был опознан оператор с «Веги ТВ» Аристарх Сергеевич Кужавский, застрелил именно этот низкорослый парень.

— То есть я, — хмуро добавила Вита. — Чудненько.

— Чудненько — не то слово, — заметил Евгений, — но тебе, вроде как, пока беспокоится не о чем — узнать тебя некому… кроме того, кто на самом деле этого Кужавского грохнул. А этот кто-то отчего-то мне очень не нравится. Странно все это. Ты не знаешь, кто бы это мог быть.

— Откуда?

— Ну… в последнее время мне кажется, что ты знаешь очень много странных вещей. Вита, я не требую от тебя отчета о твоих делах, но, согласись, то, что произошло вчера, несколько выходит за рамки повседневных дел. Хоть у нас с тобой и достаточно свободные отношения, в них ведь существует некоторая ответственность, понимаешь меня? Я не хотел бы в один прекрасный день тебя похоронить — это печально и накладно, фирма потеряет сотрудника, мне придется искать новую женщину, а где гарантии, что она не окажется еще хуже, чем ты? В общем, я желаю знать, кто тебя вызвал в Волгоград, чем ты занимаешься, откуда ты знаешь этого маньяка? Кроме того, мне показалось, будто тебе известно, что с этим парнем… э-э… не все порядке, а?

— Может, хочешь еще? — невинно спросила Вита, забирая у него пустую тарелку. Евгений покачал головой.

— По-моему, это просто свинство — знать, что я голоден, как сто собак, и… Ладно, а что еще есть?

— Плов.

— Ладно, женщина, тащи сюда свой плов — только весь казан, а не сиротскую порцию на блюдце, по-моему, я вполне это заслужил.

Так и вышло — то одно, то другое, и рассказ Виты он выслушал только поздним вечером. Она рассказывала не так долго, как Наташа, и гораздо суше, но тем не менее, в рассказ уместилось все: и картины, и художник Андрей Неволин, погибший в страшном пожаре два с лишним века назад, и все, что произошло в курортном поселке Крыма, о письмах и папке Анастасии Колодицкой, о своих размышлениях и о наблюдениях за клиентами Чистовой — все вплоть до событий вчерашнего вечера. Она показала Евгению письма Анны Неволиной, которые воспроизвела по памяти Чистова, и свои отчеты. Практически она рассказала все, умолчав только о том, что папка Колодицкой сейчас находится у них дома, за кухонным шкафом, и что завтра она собирается в «Черный бриллиант», сделав это не от недоверия к Евгению, а по привычке оставлять что-то исключительно для себя. И чем больше она рассказывала, тем сердитей становилось лицо Евгения — весь его облик излучал совершеннейшее недовольство, даже колечко в ухе блестело недовольно и скептически, и только в глазах, по мере рассказа, расползалась странная пустота, в которой отражался свет лампы.

— И это все? — изумленно спросила Вита, после того, как Евгений уставился в потолок. — Женечка, честно говоря, я ожидала несколько другой реакции!

— Ну, а как еще я могу реагировать на бред?! Чего ты конкретно от меня хочешь?! Принять все за чистую правду?! Боже, помоги мне смириться с тем, что я не в силах уразуметь, помоги мне уразуметь то, с чем я не в силах смириться, и упаси меня, Боже, перепутать одно с другим — кажется, так говаривали испанские крестьяне, хлопнув на закате агуардиенте…