Читаем Метро полностью

– Что вы видите, глядя на это? – Гриша кивнул на гудящую червоточину, которая снова стала размером с мяч.

Борис посмотрел на нее и перевел взгляд на мужчину.

Тот оторвался от прибора, выпрямился и посмотрел ему в глаза.

– Круги и линии, верно? И если я начну вам объяснять, что это платье, вы мне поверите?

Борис продолжал молчать, замечая только что раздражение его начало отступать.

Мужчина тем временем схватил табурет с прибором и перенес его на другой край площадки, откуда снова нацелил антенны на червоточину. Так он перемещал табурет еще несколько раз. Борис постоянно следовал за ним.

– Вы можете хотя бы попытаться, – наконец сказал Виндман.

– И вы не сочтете, что я насмехаюсь над вами?

Мужчина как раз закончил свои измерения. Закрыл дипломат и посмотрел на старика, тот стоял на краю крыши глядя вдаль и что-то говорил себе под нос.

– Ну, хорошо, – Гриша нахально поглядел в глаза Виндману, – так что вы видите?

Борис снова посмотрел на червоточину.

– Объект, который излучает тепло, с феноменальной способностью к деформации, что очень странно при его очевидной плотности.

– Это не деформация. Это движение. – Сказал мужчина, следя за реакцией Бориса.

– Движение… – Повторил Борис и снова поглядел на червоточину, которая как раз резко выросла с мячика до снежного кома. – Но куда?

– Находясь здесь понять это невозможно.

Борис прищурился.

– А где нужно находиться, чтобы понять?

– Там же, где находится она, – мужчина кивнул на червоточину и крикнул старику, – я закончил!

Затем развернулся и направился к лестнице.

– Постойте! – Крикнул ему Борис. – Вы хотите сказать, что мы видим не все?

– Браво! – Улыбнулся Гриша и начал спускаться по лестнице. – Вы начинаете понимать.

Мужчина бежал по лестнице, Борис следовал за ним.

– Но послушайте, а может… может и тот кого мы ищем находится там?

– Вполне это допускаю.

– Тогда, скажите, можем ли мы как-то попасть туда?

– Наука этого не отрицает.

– Но как?

– Известно как – двигаться вдоль нужной координаты.

– Так где же эта координата?

Мужчина вдруг замер. Развернулся к Борису.

– Друг мой! Тот, кто ответит на этот вопрос – превзойдет Эйнштейна и Ньютона вместе взятых.

– Но что вы делали сейчас?

– Все что может математика. Ждите моего звонка.

Ждали на этот раз в кафе поблизости, и хотя Гриша не привязывал их к месту в этот раз, Борис считал важным оставаться неподалеку от того, что они нашли на крыше новостройки.

Они сидели втроем в практически пустом зале, старик пил водку из крошечных стопок, совсем не пьянея, Яков и Борис кофе и чай. Старик молчал. Молчали и Борис с Яковом, сидевшие напротив него. Виндман все еще пребывал в растерянности, и его желание вытянуть что-то из старика угасло, он сомневался, что имеет смысл задавать вопросы, ответы на которые запутывают еще больше. Но старик неожиданно заговорил сам. Борис понял причину. Перед концом, о котором они говорили со своим старым знакомым, многое теряет смысл, но кое-что, казавшееся незначительным, этот смысл напротив, приобретает. Например, поделиться тем, что мучает тебя. Пускай даже с тем, кого ты едва знаешь, кого ты презирал и даже хотел убить. Так себе выбор, но у этого старика, явно он был небогатым.

– Фрэнк Альберони. – Произнес старик. – Имя того, кто первым их обнаружил. Это было еще до первой мировой войны. От него ничего не осталось, кроме имени. Ни родственников, ни документов. Говорят, что в Америке в каком-то захолустье в подвале под баптистской церковью даже висит его фотография, но вероятно это все байки. Возможно, как и сам этот человек. Это трудно принять, но в нашем деле мы привыкли полагаться на домыслы. Только домыслы и трупы. Но дело не в нем. Не в том парне. Это просто дань уважения… Маскировка – их суть. Они умеют приспосабливаться ко всему и это не какое-то преувеличение. Хотя я не знаю, правильно ли их называть «они». Может быть, это «оно». Ясно только что здесь оно появились очень давно. Намного раньше нас. Мы привыкли, что разум принадлежит организмам, но… Мы вообще видим и мыслим очень узко.

Старик нахмурился, посмотрел в стену за спиной Виндмана. На его огромном лбу впервые отразилась вековая старческая усталость.