Читаем Метеоры полностью

Слова оказались вещими, увы, и с тех пор мне не раз пришлось убедиться в их жестокой справедливости! Скольким пришлось пожертвовать с единственной целью отличиться от Поля и не делать, как он! Если бы мы хотя бы согласились на расставание, то могли бы поделить пополам тяготы взаимной независимости. Но Поль никогда не заботился о том, чтобы отличаться от меня, — напротив — так что каждый раз, когда я брал инициативу или первым совершал выбор, я был уверен, что он наверняка пойдет по моим стопам или согласится с моим решением. Таким образом, приходилось все время пропускать его вперед, довольствоваться вторым разбором, — позиция невыгодная вдвойне, потому что одновременно я предписывал себе выбор против сердца!

Мне случалось ослабевать и, опуская оружие, скатываться без ложной гордости к временам нашей детской невинности в теплых и привычных сумерках близнецовой близости. Поль ждал меня там с радостью, естественно заразительной, — все заразительно в ячейке, это по определению — и окружал меня ликующими заботами, по праву положенными для обретенного блудного брата. Ритуал очищения был особенно долог и трудоемок, но причастие семенем от этого становилось только слаще.

Однако то была лишь передышка. Я снова отрывался от своего парнобрата и возвращался на одиночный путь. Если до истории с тройным зеркалом я мог еще сомневаться в необходимости затеянного, то это жуткое испытание окончательно убедило меня в том, что надо идти до конца.

Я все медлю на пороге этого рассказа, но не только потому, что шок был жуткой силы и даже упоминание о пережитом бросает меня в холодный пот. Речь идет о чем-то гораздо большем, чем воспоминание. Опасность не отменена, гром может пасть на меня в любую секунду, и я опасаюсь накликать его неосторожными словами.

Мне было, должно быть, лет тринадцать. Дело происходило у портного и торговца готовым платьем из Динана, практиковавшего для нас «специальные цены», поскольку мы поставляли ему ткани. Это было вскоре после истории с универмагами, и я продолжал бороться, чтобы мы с Полем больше никогда не одевались одинаково. Итак, я был в этом магазине один — важная деталь, потому что, если бы Поль сопровождал меня, инцидент, по всей видимости, не произошел бы. Отсутствие Поля — в то время опыт совершенно новый — на самом деле ввергало меня в странное состояние экзальтации и головокружения, чувство несколько сумбурное, но в целом довольно приятное и сравнимое с тем, которым отмечены некоторые сны, — когда мы как будто летаем по воздуху голыми. Оно меня, кстати, не покидает с тех пор, как я отделился от Поля, хотя и сильно изменилось за несколько лет. Сегодня я ощущаю его как силу, которая словно смещает мой центр тяжести и заставляет меня все время идти вперед в попытке восстановить равновесие. Это в некотором роде осознание скитальчества, которое всегда было моей тайной судьбой.

Но в ту погожую весеннюю субботу, когда я примерял синюю фуражку в магазине Коншон-Кинета, до этого было еще далеко. Как сейчас вижу застекленные шкафы магазина, тяжелый стол, на котором громоздятся отрезы тканей, и еще выше — деревянная метровая линейка из светлого дерева на медной ножке. Фуражка вроде бы подходила, но я старался получше разглядеть свое отражение в витринах шкафов. Хозяин заметил это и пригласил меня в примерочную кабину. Тройное зеркало, боковые части которого вращались на петлях и позволяли увидеть себя анфас и с боков. Я доверчиво шагнул в капкан, и тут же его мерцающие челюсти сомкнулись и перемололи меня так жестоко, что следы остались на мне навсегда. На миг я ослеп. Кто-то стоял там, трижды отраженный в узком пространстве. Кто? На едва заданный вопрос ответ грянул громом: Поль! Бледноватый мальчик, увиденный анфас, справа и слева, застывший тройной фотографией, был моим парнобратом, неизвестно как попавшим туда, но присутствующим несомненно. И одновременно ужасающая пустота разверзлась во мне, смертельная тоска охватила холодом, потому что если Поль присутствовал и жил в тройном зеркале, — то я, Жан, был нигде, меня больше не существовало.

Продавец нашел меня в обмороке на ковре своего примерочного салона и с помощью хозяина перетащил на диван. Само собой, никто — даже Поль — не узнал тайны этого инцидента, хотя он и перевернул мою жизнь. Пережил ли Поль тот же опыт? Случалось ли ему видеть меня вместо себя в зеркале, куда он смотрел? Сомневаюсь. Я думаю, что для того, чтобы свершился оптический обман, нужно было то опьянение свободы о котором я только что говорил и которое Полю наверняка не знакомо. Или же если однажды он видел, как я возник перед ним в зеркале, он не испытал потрясение, как я, а, напротив, очарование, восхищение от встречи — волшебной и случившейся так кстати, чтобы успокоить тревогу, рождаемую, по его рассказам, моим отсутствием. Что до меня, то я приобрел стойкую антипатию ко всем зеркалам и непреодолимый ужас перед трюмо, присутствие которого где-либо сообщается мне зловещими флюидами, достаточно сильными, чтобы остановить меня и обратить в бегство.

Поль