Читаем Метеоры полностью

— Алексис — друг детства, — объясняет она мне с нарочитой серьезностью, опровергаемой ироническим оттенком в голосе. — Мы выросли вместе. Приемный брат, в общем-то. Только вряд ли вы его когда-нибудь встречали. Он ненавидит лошадей, стройки, шабашников. Он почти никогда не выходит. Домашний мужчина, если угодно.

— Вы с ним составите идеальную пару. Не придется гадать, кто в доме держит бразды правления.

— Вы думаете, я смогла бы вынести такого мужественного мужчину, как…

— Как я? Но он-то как вас выносит?

Она досадливым движением поворачивается ко мне спиной. Делает три шага к дверям гостиной.

— Господин Александр Сюрен!

— Что изволите?

— Вы читали «Астрею» Оноре д’Юрфе?

— Честно говоря — нет. Впрочем, я припоминаю, что вещица несколько длинна.

— 5593 страницы крупного формата, если точно. Что вы хотите, мы, форезцы, считаем ее своим национальным эпосом То, что я девочкой бегала босиком в прозрачных водах Линьона, не прошло бесследно.

— Так вы выходите за Алексиса, потому что он воплощенный Селадон?

— Воплощенный? Да нет же, гораздо больше!

Она приблизилась ко мне и шепчет мне, словно сложный и важный секрет:

— Селадон — это одна сторона, Алексис — другая. Селадон ссорится со своей любезной подругой Астреей. Она прогоняет его. Он в отчаянии уходит. Вскоре после того к Астрее является прелестная пастушка. Ее зовут Алексис, и она владеет искусством нравиться дамам. Вскоре Астрея забывает свое горе в объятиях новой подруги. Но кто же на самом деле Алексис? Переодетый пастушкой Селадон! Так что иногда достаточно поменять пол, чтобы все устроилось наилучшим образом!

Тут мне надо было потребовать объяснений, задать точные вопросы, распутать это нагромождение. Я отступил, так вот. У меня голова пошла кругом от всей этой круговерти юбок и штанов, где и хавронья не нашла бы своих поросят. Так что пока проблема Алексиса остается, если можно так сказать, нетронутой. Эта чертовка Фабьенна способна выйти замуж хоть за женщину, хоть за мужчину, которого она наперед снабдит платьем и свадебной фатой. Она сильнее меня. Как Сэм, она меня шокирует и просвещает. Ее речи циничны и поучительны.

Внезапно в салонах, центр которых освободился от гостей, наступила полная тишина.

— Придется открывать бал, — вздохнула Фабьенна. — А ведь Алексис так плохо танцует!

Я следую за ней, она же под скромные аплодисменты входит в зал. Она затянута в платье из розового тюссора, местами висящее свободно и довольно короткое, открывающее мускулистые ноги наездницы. Наряд спортсменки, Дианы-охотницы, которая, конечно, согласилась на помолвку, но насчет свадьбы бесповоротного решения нет. Пока она храбро становится против кукольного и ничтожного человечка, с которым ей придется танцевать, я стараюсь вклиниться в накипь гостей, заполонивших гостиную. Я слегка потеснил старую сову в шляпке из фиолетового тюля, поглощенную тем, что, чавкая, опустошает тарелку с птифурами. Тарелка, после сильнейшего крена, выровнялась, но сооружение из фиолетового тюля приобрело, по-видимому, свой окончательный наклон. Ее, наверно, с детства учили, что ругаться с набитым ртом нельзя, потому что она довольствуется тем, что расстреливает меня глазами, выпятив свой подбородок в мою сторону.

Фабьенна неподвижно стоит перед Алексисом. Их разделяют два метра. Разительный контраст между юношеского вида девушкой, прямой и крепкой, и девического вида юношей, чьи жирные складки удерживаются единственно стараниями черного костюма. Дирижер поднимает руки. Скрипачи склоняют левое ухо к грифам своих скрипок.

Это мгновение тишины и недвижности принимает в моей памяти обличье нескончаемой паузы. Потому что, в действительности, вечер на этом и кончился. Случившийся тогда же инцидент поставил конечную точку в приеме, соединившем роанскую буржуазию и форезскую знать, и открыл праздник иного порядка, интимный, тайный, единственными двумя подлинными участниками которого были Фабьенна и я, в окружении толпы призраков.