Читаем Метеоры полностью

В островной Эль-Кантара я легко нашел имение Ральфа, которое было заметно издали по зеленому и по виду непроходимому массиву, похожему на оазис в пустыне. Я заплатил за такси и направился в сторону деревьев. То, что еще совсем недавно, без сомнения, было обширным и величественным экзотическим парком, теперь являло собой нагромождение упавших стволов, сломанных пальм, вороха листьев. Все было опутано лианами, они скручивались, заплетались и повисали в пустоте. Я с трудом продвигался в направлении центра этого массива, где по логике вещей должен был находиться дом. Первым следом человеческого присутствия, встреченным мной, оказался перевернутый ветряк, его деревянные лопасти и поворотное колесо были разбиты, расколоты, а железные ножки торчали к небу. Не нужно было иметь диплом садоводческой школы, чтобы догадаться, что в климате пустыни он был сердцем растительной жизни сада, лежащего у моих ног. Я погрузился в изучение довольно простого механизма этой гигантской сломанной игрушки, когда вдруг был удивлен странным, неизвестно откуда взявшимся шумом… Это был быстрый и нежный шорох, сопровождаемый время от времени лязгом. Если закрыть глаза, можно было представить себе мельницу — маленькую ветряную мельницу, — легкую и веселую, а цепь могла быть цепью трансмиссии, или ветряк, живо крутившийся на ветру. Легко было вообразить и работу наполовину вкопанного в землю насоса, поднимающего воду. В первый раз в этом владении в Эль-Кантара я испытал впечатление, что я — пленник магического пространства, осаждаемый галлюцинациями и невидимыми существами. Я слышал, как ожил и стал прилежно исполнять свой долг ветряк, который валялся тут же, сломанный, мертвый, обездвиженный навсегда. Внезапно легкий, нежный и трудолюбивый шум был прерван резким, оскорбительным, истерическим смехом. Громкие удары крыльев на маленьком миндальном дереве совсем близко — я различил большого попугая-ара, красного, синего, желтого и зеленого, издававшего насмешливые звуки. Конечно, теперь у меня было рациональное объяснение мнимой галлюцинации. Но это объяснение само имело в себе привкус странности — чего-то злого, зловещего, — чтобы оно могло меня убедить. Со сжавшимся от тревоги сердцем я возобновил свой путь через опустошенный парк.

Дом прятался в листве гибискуса, лавров и пальм так удачно, что я нашел его не раньше, чем уткнулся носом в стену. Я зашел за угол, в поисках входа, крыльцо в пять ступенек, ведущее в перистиль, где огромный бугенвиль распростер свои ветви, как сеть. Кедровые двери широко растворены, я, не колеблясь, вошел, ведомый странным чувством узнавания. Не то чтобы именно этот дворик с бьющим фонтаном посередине я уже где-то видел. Это было другое. Я бы сказал, что есть места, которые узнают меня, признают как своего, побуждаемые моим сходством с Жаном. В общем, тот узнавающе-отчуждающий опасливо-любопытный взгляд, который я встречал на многих лицах в течение этих двух месяцев, — сейчас я впервые почувствовал его не со стороны человека — в туманном и свежем воздухе патио. Нет сомнений, что у Жана было время стать своим в этом доме, занять почетное место, как постоянному его обитателю, почти сыну. Но я вошел в пьянящей тоске, похожей на приступы дежавю, когда в какое-то мгновение у нас возникает уверенность, что это все уже с нами было — вплоть до малейших деталей — в нашей прошлой жизни. О Жан, мой брат, когда ты перестанешь ускользать от меня, как в движущихся песках, когда перестанешь возводить передо мной миражи? Слева я различил коридор, а чуть дальше просторную сводчатую гостиную с камином и огромным окном, рядом стоял маленький стол с мраморной столешницей, водруженной на отбитую капитель колонны. Но пропорции комнаты и богатство ее интерьера делали еще более трагическим царившее в ней неустройство. Окно с выбитыми стеклами выблевало на мебель и ковер зеленые, длинные, как кинжалы, проблески и груду сгнившей растительности. Я не желал больше смотреть на это. Я вышел и обошел дом. Пройдя через рощицу полоний и опунций, натыкаешься на статую куроса, опутанную вьющимися растениями. Она возвышается в полукруге, обведенном каменным бордюром, внутри которого шесть разновидностей розовых кустов. Здесь я увидел Ральфа в первый раз. Он подрезал немногие цветы, пощаженные бурей. Должно быть, он заметил меня, так как пробормотал, объясняя:

— Это для могилы Деборы, самой прекрасной могилы на свете…

Он повернулся ко мне спиной и, тяжело ступая, направился к маленькому прямоугольному свежевырытому холмику. Правильно ли я понял? Если Дебора похоронена здесь, что же означает тогда могила на кладбище континентальной Эль-Кантара? Ральф бросил охапку роз рядом с уже лежавшими там белыми большими колокольчиками в лиловых листьях, с оранжевыми гроздьями африканской немезии, все это вместе со стрелками аспарагуса вперемежку создавало на могиле хрупкий и трепещущий ковер.