Если языческие боги еще сохраняли символику плодородия и вступали в половую связь с людьми, плодя новых богов и героев, то для библейского бога подобные отношения были затруднены как огромной дистанцией между ним и человеком, так и его желанием быть и оставаться единоличным властелином вселенной. Без воспроизводства нет жизни. Но для бога репродукция сводилась к созданию ограниченного числа собственных копий — мира и человека. Последний, будучи созданным по образу и подобию, не предназначался для массового тиражирования. Поэтому бог с самого начала был настроен против размножения людей и неохотно шел на компромиссы.

Нормальное деторождение было объявлено греховным. Полубоги и герои рождались по воле божьей от девственниц или женщин климактерического возраста (так Сарра в старости произвела на свет Исаака, а Елизавета — Иоанна Крестителя). Вмешательство бога в данном случае выражалось в извращении природного репродуктивного процесса.

Иисус унаследовал отвращение к деторождению и довел конкуренцию метафизической и репродуктивной сфер до высокого накала, заявив, что не мир принес, но меч (для того, чтобы рассекать семейные узы и освобождать людей для служения вере). Апостол Павел, обращая в новую веру язычников, с отвращением допускал компромиссы, полагая, что лучше жениться, чем распаляться. Имманентная греховность половой любви могла быть искуплена лишь приобщением к любви духовной. Вступление в брак было обильно оснащено метафизической символикой. Нерасторжимость брака, безбрачие духовенства, подавление плоти и т. п. имели далеко идущие и большей частью неблагоприятные последствия для генофонда и психического состояния человеческих популяций.

Конфликт быстро распространялся на все сферы жизни. Для естественного человека богатство было условием успеха, в первую очередь репродуктивного, но идеологи раннего христианства оставляли богатому так мало надежды на продление жизни после смерти, что легче верблюду (или, в более правдоподобном переводе, канату) пройти сквозь игольное ушко. Разум развился под воздействием полового отбора как средство привлечения, но греческие мудрецы объявили половое размножение недостойным философа, оставив ему гомосексуальную любовь (см. «Две любви» Лукиана). Поликлетов канон мужской красоты, воплощенный в фигуре копьеносца Дорифора, был создан гомосексуалистами и нельзя сказать, чтобы женщины проявляли к нему повышенный интерес (коротконогие, толстые и лысые явно размножались успешнее), так что красота, всегда находившаяся на службе у половой любви, оказалась отторгнутой от размножения. Христианская философия отделила от него и саму любовь.

В античности существовало понятие калокагатии, соединявшее добро и красоту (эфебы, которыми восхищался Сократ, были не просто красивы, а калокагатийны). Для пифагорейцев прекрасное воплощалось в мировой гармонии, музыке чисел. Возрождая давнее представление о подобии человека и вселенной («небесного человека»), они находили ту же гармонию, те же магические числа в геометрии человеческого тела, его пропорциях (тело с прижатыми руками — треугольник, с распростертыми руками и ногами — квадрат; в длине тела шесть ступней, в лице три равных части — лоб, нос, челюсти). Следуя им, Платон определил прекрасное как «имя разума, так как именно он делает такие вещи, которые он с радостью так называет» («Кратил»).

Кинизм и затем христианство способствовали отделению духовности от красоты, перешедшему в их противопоставление. Истинной красотой была признана нравственность, что, по существу, означало вытеснение эстетики этикой (этот стереотип настолько укоренился, что физическую красоту до сих пор нередко считают несовместимой с добротой, верностью, честностью — добродетелями людей посредственной внешности). Одновременно высшие духовные (нравственные) ценности были противопоставлены разуму. Таким образом, было изменено направление полового отбора.

Игры

Конфликтность протоэго и метаэго распространяется на созданные ими (и, по принципу обратной связи, создающие их) системы — биологические, социальные и метаэкологические. Эти системы надстраивали друг друга и сохраняли преемственность. Их развитие подчинялось общим системным законам. В то же время каждой из них присущи свои функциональные ограничения, воспринимаемые как некие правила игры, в которой человек участвует не по своей воле.

Для Пифагора моделью жизни служили Олимпийские игры, где одни состязаются, другие наживаются на состязаниях, а третьи — мудрецы — созерцают, оставаясь вне игры. Но ведь и созерцание — игра, имеющая свои правила.