Тилли слышала речь сержанта Фаррата, но ей казалось, будто она смотрит на похороны через объектив кинокамеры. Она видела, что гроб – белый, что он накрыт ворохом венков; кругом сгорбленные и содрогающиеся от рыданий плечи, заплаканные лица людей, которые отворачиваются от нее. Супруги Олменак, старые калеки, скрючились в обнимку; Бомонты молча стояли со строгим выражением на бледных лицах; зареванная толстуха Лоис, вся в расчесах, шумно сморкалась в платок, Бобби, ее сын-переросток, размазывал по лицу слезы, а Нэнси и Рут повисли на нем с обеих сторон. Мэриголд Петтимен что-то прихлебывала из фляжки, а Эван, багровый от злости, ни на кого не смотрел. Футболисты выстроились в шеренгу. Прямые, как струна, они задрали подбородки и стиснули зубы, в их покрасневших глазах блестели слезы.

После похорон сержант Фаррат отвез Тилли домой. Молли перебралась из кровати в коляску, чтобы посидеть у постели дочери.

Поминки также оставили после себя гнетущее впечатление. Атмосфера была пропитана остолбенелым неверием, бессильным гневом и всеобщей подавленностью. Фред и Перл стояли за барной стойкой, как сироты на автобусной остановке: выпивка и закуска не лезли никому в рот. Все Максуини, как один, сидели с пепельно-серыми лицами, безмолвные и потрясенные. Позади них на стене висели фотографии красавчика Тедди и чемпионский вымпел. Члены футбольной команды повторяли как заклинание: «Он выиграл финал в одиночку» и пытались всунуть вымпел в скрещенные на груди руки Эдварда.

На следующий день Барни, пыхтя, поднялся на вершину холма. На плече у него сидел розовый какаду, сзади на веревке брела корова. Кроме того, он привел несколько цыплят. Барни привязал корову к забору, посадил попугая на ворота и встал перед Тилли, теребя шляпу. Он поднял голову, ища глаза Тилли, но никак не мог поймать ее взгляд.

Ей было плохо: в горле стоял ком, все тело болело, как будто ее избили палками. Она совсем обессилела, но разум отравляла кипящая ненависть к себе самой и всем дангатарцам. Она молилась Богу, в которого не верила, чтобы тот забрал ее. Она хотела, чтобы Барни ударил ее или, наоборот, обнял, но он лишь показал на животных и высоким, скрипучим голосом сказал:

– Папа говорит, они тебе пригодятся. Ну а им нужен дом.

Тилли кое-как поднялась и нерешительно протянула к нему руку, однако лицо Барни исказила гримаса, распахнулся похожий на яму рот. Он обхватил себя руками и заковылял вниз по склону, тоскливо завывая.

Внутри у Тилли все перевернулось. Она тяжело села на ступеньку и заплакала.

Запряженный Грэхем терпеливо ждал. Телега позади него была загружена ящиками и узлами, поверх которых лежали маленькие рыже-белые щенята. Поддерживая друг друга, Эдвард и Мэй, Элизабет, Маргарет, Мэри, Барни, Джордж, Виктория, Чарлз, Генри и Шарлотта с младенцем на руках стояли, сбившись в кучку, словно печальные тряпичные куклы. Вся семья просто стояла и смотрела, как горят фургончики и вагоны. Сперва виднелся только дым, затем пламя с ревом вырвалось наружу; полоса огня, плюющегося оранжевыми искрами, прокатилась по сухой зимней траве до самой свалки и встала невысокой стеной. Пожарная машина, с воем пролетевшая по улицам города, остановилась недалеко от гигантского погребального костра. Из нее выскочили несколько мужчин. Постояв какое-то время рядом с семейством Максуини, пожарные покачали головами и уехали.

Когда Эдвард убедился, что от их славного жилища остались лишь угли, Максуини покинули свалку. Они шли за Грэхемом, и первые лучи утреннего солнца светили им в спину. Никто не оглядывался. Сутулясь, они медленно брели прочь, чтобы начать новую жизнь в другом месте. Отзвуки их горестного плача навсегда отпечатались в памяти Миртл Даннедж.

К вечеру сильно похолодало, но Тилли не могла заставить себя вернуться в дом, заваленный рулонами и обрезками тканей, нитками и иголками, выкройками, снятыми с чванливой старухи Элсбет, Гертруды, рыхлой и толстой, словно бурдюк, тщедушной Моны, воняющей по́том сплетницы Лоис, прокопченной на солнце шпионки Рут, язвы Бьюлы. Булавки устилали пол, точно осыпавшаяся сосновая хвоя в темном подлеске. Тилли закурила очередную сигарету и допила остатки арбузного самогона. Ее лицо отекло, глаза покраснели и опухли от слез, волосы, разметавшиеся по плечам, топорщились, будто побеги алоэ, ноги и руки посинели от холода. Бледная как смерть, наглотавшаяся дыма со свалки, Тилли смотрела вниз. Город уснул, всевидящий глаз закрылся.

Она вспомнила набыченный взгляд Стюарта Петтимена, короткий треск, стон, а затем глухой звук, с каким корова падает на подстилку. Когда Миртл открыла глаза, Стюарт почему-то лежал в горячей сухой траве с неестественно вывернутой шеей. Чем-то запахло. На красных толстых губах Стюарта показалась кровь, из-под штанины коротких шортов потек жидкий кал. Сержант Фаррат сказал ей: «Он мертв. Сломал шею. Теперь его душа на небесах».

Тилли перевела взгляд на темные контуры элеватора, который высился у железной дороги, словно гигантский гроб.

20