Читаем Месть полностью

Стоял теплый октябрь, но с Северного моря уже дул прохладный ветер. Моряк в третьем поколении, Александр Фишер неожиданно поежился: то ли от вечерней прохлады, то ли от мысли, что пора на отдых. Совсем из порта он уходить не собирался, а вот руководство следовало отдать молодым. Засиделся в начальниках: тридцатилетний трудовой юбилей отметил с портовиками, да и преемника отличного воспитал. Было грустно. Он сидел в беседке, обвитой виноградом, одинокий в своих мыслях. Его плеча коснулась рука любимой и единственной дочери.

– Загрустил, папа?

– Да, Ксюша. Годы позволяют такую роскошь: тихую грусть. В молодости эта штука с надрывом. Даже море не унесет с собой.

– Ты о маме?

– О маме, девочка моя. Лежать мне с ней в разных землях.

– Папа, земля одна. И у тебя есть Лиза, Маркус. Я приехала с Мишкой. Ванька вырос. Что на тебя накатило? Говори.

– Все вы слишком дороги. Однако смотрю на жену, с которой повезло, на детей и внука, на тебя, и вижу молодость, неизгладимые кадры встреч с Ириной, потом мое неспокойное море. И суматохе дней подкрались года, которые умеют оценивать, смиренно идти на необходимые лишения. Да, ладно, дочь. Это уже мысли старика.

– Нашелся старик. Не смеши. Ты, вероятно, решил уходить из порта?

– Что ты, дочь. Без него я не выдержу и дня. А вот руководство им завтра отдам молодому энергичному умному и грамотному моряку. Настоящему. От бога. Есть такой. Я уже обговорил с министерством его кандидатуру. Там поддержали. Но меня не торопят. Только жалко парня держать на задворках, когда он может сдвинуть в порту многое. У меня, к сожалению, уже хватка не та.

– Решил, значит действуй. Не переживай. Эта неотвратимость жизни сломать может только слабого, а ты у меня сильный, папа.

– И ты в меня!

– Согласна. И благодарю тебя за это.

– Я тебя не воспитывал.

– Папа, меня воспитывал детдом, и чужие люди помогали мотать сопли на кулак. Твои гены спасли меня не только от греха, но проверили на выживаемость.

– Ксюшенька моя! Если бы ты знала, какая ты для меня боль и радость! Боль прошлого и радость настоящего так соединились в твоем образе, любимая, что порой ночью я зову тебя. А Лиза пугается.

– Хорошо, что не ревнует!

– Ревнует, но молчит. Иногда встречу ее взгляд, и сердце защемит. Наследник – наследником, а ты – это ты, родная. И боюсь, что, как родится Машка, Лиза решится на вторую беременность.

– Ей же нельзя!

– Вот – вот. Я, дурак, сказал, что хочу дочь, она потеряла покой. Надеется, что твоя Машка вытеснит Ирину из памяти.

– Может, и так.

– Нет, родная моя, Машку я жду, очень жду, а вот Ирину… Понимаешь, с твоим появлением в моей жизни, она вернулась, а Машка только усилит мою тоску. Однолюб я по природе. Что я могу поделать? Спрятать одиночество подальше от Лизиных глаз. Стараюсь, как могу. А когда ты, негодница, долго не звонишь, я начинаю метаться, и она видит это.

– Душа у нее золотая. Тебя любит крепко. Вероятно, тоже однолюб, поэтому и понимает.

– Повезло мне с Лизой, ой, как повезло!

– Береги. А я буду звонить чаще. Скучаешь, сам позвони.

– Закрутишься в порту, придешь домой, пока с Маркусом набалуешься, глядишь: время ушло для звонков. А потом, Ксюшка, что я скажу? Хочу видеть? Но ты же не прилетишь с моими словами. Спасибо, что сейчас меня усладила встречей.

– Папочка, я ненадолго. Не раскатывай губу, моряк. Рожать буду в роддоме мамы Веры. Я еще ей обещала Мишку там родить, да не получилось. Машка обязана появиться на свет именно там. Это однозначно и не обсуждается.

– Отпущу только с первым снегом!

– Лучше бы, папа, ты этого не говорил! Уеду сегодня!

– Ксения! Ты что говоришь?! Чем я тебя обидел, дорогая! – Кричал отец вослед уходящей дочери.

– Лиза! Лизонька! – Звал он жену, и не мог понять, чем так обидел дочь, свое любимое дитя.

Прибежала Лиза. Напала на мужа: Ксения рыдает, а ей нельзя волноваться. Александр рассказал ей, что мирно говорили о его работе, о детях, о Машке, просил ее подольше погостить, сказал, что отпустит только с первым снегом.

– Лизонька! Ничего крамольного! Что я сделал не так?!

– Ты, дорогой, вернул ей боль и страх из прошлого, – и жена поведала историю ноябрьского снегопада.

– Господи, какой же я тупой! Что теперь делать?

– Не знаю. Эта заноза выскочила и закровоточила. Не знаю, Александр. Она простит тебя, но уедет теперь со страхом перед родами. Она панически не хотела этого ребенка, потому что он зачат именно в ноябре. Евгений еле – еле уговорил. Даже не он, а мама Вера. Ксения ездила на ее могилку, положила розы, как обычно. А на розах появились капельки: дождя нет, для росы солнце стояло высоко. Она тогда звонила мне из Москвы. Мы долго разговаривали. Потом только Ксения решилась рожать Машку.

– Почему ты мне не рассказала раньше?

– Всего не расскажешь, Александр, да это и не моя тайна. Зачем знать отцу про такое? Про насилие и месть ты знаешь во всех подробностях, а это тайное за семью печатями, женское.

– Ты – то знаешь?!