Читаем Месть полностью

Он ощупью пробрался вдоль стены к куче соломы в задней части камеры, стараясь не представлять себе острые зубы тварей, которые будут рвать его плоть. Ощутив под ногами солому, Марк опустился на нее, свернулся клубком и попытался заснуть. В камере было тихо, если не считать ровного дыхания Феста и сдавленных рыданий Лупа. Никому из троих не хотелось говорить, и каждый погрузился в собственное отчаяние. Для Марка все это означало, что его мать навсегда останется рабыней, и такое проклятие и чувство вины были едва ли не тяжелее, чем страх ужасающей смерти.

* * *

К утру страх и отчаяние слегка утихли, и Марк с интересом посмотрел на поднос с едой, который тюремщик просунул в отверстие под дверью.

– Вот ваша кормежка, – прорычал снаружи тюремщик. – Давайте ешьте! Мне совсем не хочется, чтобы зверье разочаровалось, когда ему подсунут умирающих от голода преступников!

Он грубо засмеялся собственной шутке и удалился, шаркая ногами.

Фест пошел к двери, взял поднос и принес его в угол, где сидели на соломе мальчики. На подносе лежали буханка черствого хлеба, несколько кусков засохшего сыра и кость с остатками вареного мяса на ней; к этому прилагался кувшин воды. Фест разделил хлеб и сыр на одинаковые порции и сунул в руки мальчиков. Марк с готовностью все взял и заставил себя начать грызть корку хлеба. А вот Луп просто смотрел на еду, лежащую у него на коленях, пока Фест не положил руку ему на плечо:

– Ты должен поесть.

– Зачем? Какой в этом смысл?

– Ты должен поддерживать в себе силы. Вдруг нам удастся найти какой-то выход?

Луп нервно засмеялся:

– Как? Как мы можем выбраться? Нам конец, Фест. Все кончено. Мы умрем.

Фест стиснул плечо мальчика и, скрипя зубами, заговорил с холодной решимостью:

– Мы не мертвы, пока мы не мертвы. Все, что угодно, может случиться с этого момента и до того дня, когда нас собираются выставить на арену. И если что-то случится, ты должен быть крепким, чтобы ответить на вызов судьбы. Понял? А теперь ешь!

Луп состроил гримасу, потом неохотно отломил кусок хлеба и начал жевать.

– Вот так-то лучше, – кивнул Фест. – Никогда не теряй надежды.

Они ели в молчании, и, поскольку ни один из мальчиков не заинтересовался костью, Фест, пожав плечами, взял ее себе и вонзился зубами в те крохи мяса, что удержались на суставе. После этого он заставил Лупа и Марка встать и заняться упражнениями и весьма крепко толкал писаря, чтобы, утомив тело, выбить из его головы все ненужное. Когда солнце добралось до зенита, Фест закончил урок, и мальчики, вспотев и тяжело дыша, упали на солому. Луп в предыдущую ночь совсем не спал и теперь, утомившись, быстро заснул.

– Ему с этим не справиться, – тихо сказал Фест.

Марк расправил плечи.

– А ты удивлен? Или ты думаешь, я легко справлюсь?

Фест повернулся к нему и испытующе всмотрелся в его лицо.

– Ты уже достаточно хорошо справляешься, Марк. Ты выглядишь спокойным, несмотря на обстоятельства.

– Тебе так кажется? – Марк опустил голову на руки и тихо сказал срывающимся голосом: – Я проиграл. Моя мама будет страдать всю оставшуюся жизнь. Будет голодать, терпеть побои и никогда не узнает, что случилось со мной.

Марк тяжело сглотнул, чувствуя, как его захлестывает горе, и, чтобы преодолеть слабость, погрузился в воспоминания о детстве, когда о нем так заботились. Ему отчаянно хотелось вернуться в ту жизнь. Но все миновало. И даже если бы он каким-то чудом избежал смертного приговора, опыт прошедших лет слишком сильно изменил его. Марк чересчур многое узнал о темной стороне этого мира, и ему теперь было не избавиться от полученных знаний. Как будто какая-то его часть уже умерла, и Марк горевал по тому мальчику, каким был когда-то.

– Я проиграл…

Фест покачал головой:

– Марк, все не так просто, как кажется. Если бы тебе суждено было проиграть, это случилось бы уже давно. Ты бы просто не выжил в школе гладиаторов, когда за тебя взялся тот кельт, Феракс. И не пережил бы многое другое, с чем тебе пришлось столкнуться… но ты победил. Нет, ты должен держаться своего курса, и твоя мать будет гордиться тобой. И твой отец тоже гордился бы, будь он жив. – Фест ласково улыбнулся. – А если бы у меня был такой сын, как ты, я бы просто лопался от гордости.

– Да что с того толку теперь, Фест? Все кончено.

– Нет, пока ты не испустишь последний вздох. Так всегда у гладиаторов, в отличие от других людей. А ты, Марк, гладиатор до мозга костей. Может быть, даже лучший из всех, кого я знал. Если… когда ты станешь взрослым мужчиной, ты можешь превратиться в настоящую легенду. Я в этом уверен.

Марк повернулся и посмотрел на Феста; слабая искра надежды и решимости снова вспыхнула в его сердце. Он заставил себя улыбнуться своему соратнику и другу.

– Спасибо.

– Будь сильным, Марк. Не только ради себя самого, но и ради Лупа, и ради меня.

Марк глубоко вздохнул и кивнул:

– Буду.

* * *

Тюремщик вернулся за подносом и кувшином уже в сумерки. Он был не один. С ним явились двое солдат, они стояли, положив ладони на рукояти мечей, когда дверь открылась и тюремщик показал на Марка:

– Ты! Возьми поднос и принеси сюда.