Читаем Мэрилин Монро полностью

Не будучи предупреждена о том, что в Чикаго и Нью-Йорке лето обычно бывает не столь приятным, как в Южной Калифорнии, Мэрилин быстро убедилась: ее костюмы, пожалуй, чуть плотноваты и жарковаты для климата, при котором температура в городе превышает тридцать градусов, а влажность — семьдесят процентов. На Манхэттене она выдержала только четыре съемочных сеанса у фотографов и две короткие встречи с прессой, после чего побежала сменить свои строгие шерстяные костюмы на легкие и воздушные летние платья — с открытой спиной, без рукавов и с большими декольте. Фоторепортеры из газетных отделов новостей непрерывно щелкали затворами, фотографируя ее, а Мэрилин с типичным для нее пикантным духом противоречия и своеобразной строптивостью надевала к своим до предела декольтированным туалетам элегантные белые перчатки.

В течение всего этого путешествия Мэрилин была словно «тот, кто привлекает взоры всех», как Офелия выразилась о Гамлете; она использовала это обстоятельство, ловко соединяя свой опыт фотомодели, манекенщицы и актрисы со многим из того, чему научилась от Наташи и Джонни. «Ее природная смышленость проявлялась в умении говорить надлежащие вещи в надлежащее время, — сказала как-то Наташа. — В контактах с людьми у нее было прекрасное чутье на ситуацию». Мэрилин делала ручкой толпам зрителей, улыбалась, посылала в публику воздушные поцелуи, раздавала автографы тем, кто приходил в кинозалы на премьеру картины «Люби счастливо», и навещала в больницах детей-инвалидов.

Цель всех указанных выступлений и встреч состояла в рекламе нового фильма. В соответствии со сложившимся обычаем, звезд кино в ту пору принимали словно членов царствующего дома: они были кинематографическими королевами и принцессами, но одновременно, как давали понять народу, — обычными женщинами, которые «всегда» интересовались делами простых людей. Если говорить о Мэрилин, то тут имелось одно принципиальное отличие от других кинодив: она пребывала с больными, обездоленными и неполноценными детьми дольше, нежели с помешанной на ней публикой или с нахальными репортерами. В Оук-парке, штат Иллинойс, и в Ньюарке, штат Нью-Джерси, она довела людей, ответственных за ее расписание, чуть ли не до нервного припадка, когда настаивала на персональной встрече с каждым ребенком из штатного приюта для сирот и с каждым больным из госпиталя для неимущих инвалидов. Эти ее посещения не имели в себе ничего общего с показной добротой; надо сказать, что, в принципе, Мэрилин вообще не рекомендовала фотографам фиксировать на пленку подобные печальные встречи.

Поздно вечером и по ночам Мэрилин в своих гостиничных номерах погружалась в чтение трудных романов Марселя Пруста и Томаса Вольфа^[144], а также отрывков из книг Зигмунда Фрейда с изложением теории сновидений. Потом, после многих часов, проведенных за чтением, она позволяла своему счету за телефонные разговоры расти до заоблачных высот; этому способствовали ночные беседы с Наташей, которой Мэрилин задавала бесконечные вопросы, стараясь восполнить многочисленные пробелы в своем образовании. Охотнее всего она вела дискуссии насчет образа Грушеньки из «Братьев Карамазовых» («пожалуйста, делай в слове "Грушенька" ударение на первый слог», — настаивала Наташа). Как-то Джонни Хайд сравнил Мэрилин с этой похотливой и не совсем понятной героиней Достоевского; при этом он даже бросил мимоходом — пожалуй, без особой серьезности, — что в планировавшемся студией МГМ фильме по этому роману, сценарий к которому писали в то время Джулиус и Филипп Эпстайны, соответствующая роль была бы весьма подходящей для Мэрилин. Однако она восприняла мимолетное замечание Джонни с убийственной серьезностью и вскоре стала чуть ли не маниакально интересоваться распутным прошлым этой девушки и ее искренним, великодушным сердцем. Вначале хитроумная и решительная, Грушенька благодаря любви к Дмитрию Карамазову стала более чистосердечной и менее самолюбивой, а к концу романа искупила свои промахи и ошибки возвышенной жертвой. (В этом плане могли бы оказаться любопытными размышления о том, отождествлял ли Джонни себя и Мэрилин с героями Достоевского.) «Это была самая трогательная история из всего, что я когда-либо читала или слышала, — сказала Мэрилин позднее. — Я спросила Наташу, получится ли из этого хороший фильм. Она ответила утвердительно, но добавила, что если речь идет обо мне, то пока еще слишком рано думать о такой роли». Телефонные разговоры Мэрилин с Джонни не были до такой степени проникнуты литературой: он быстро уступал и соглашался с любым мнением молодой красавицы по поводу русских классиков, поскольку прежде всего его интересовало, хранит ли она ему верность.