Читаем Мэрилин Монро полностью

Я дала знать [Артуру], когда приеду, но его дома не было. Мне сделалось грустно. Я думала, он пригласит меня на кофе или что-то в этом духе. Мы ведь провели в этом доме пару счастливых лет. Но его не было, и тогда я подумала: «Может, он и прав: что кончилось, то кончилось, зачем мучить себя воспоминаниями». И все-таки, разве ты не думаешь, что с его стороны было бы вежливее, если бы он приветствовал меня в доме? Хватило бы единственной улыбки.

Однако Мэрилин все же довелось приятно провести время с человеком, связанным с ее прошлым, хоть с совершенно другим и, разумеется, не таким близким актрисе. Речь идет о ее сводной сестре Бернис Бейкер Миракль, приехавшей с визитом в Нью-Йорк и сопровождавшей Мэрилин и Ральфа во второй поездке за вещами в Роксбери. Родственницы встречались друг с другом, пожалуй, в третий раз в жизни, и у них было мало общих тем для разговора, да и связывало их немногое. Но Мэрилин была весьма оживлена и, как вспоминал Ральф, не жалела Бернис комплиментов: «Взгляни, какие у нее великолепные волосы, какой у них чудесный рыжий цвет — ну прямо в точности как у нашей матери».

В начале августа Мэрилин приняла решение вернуться в Лос-Анджелес. Поскольку в Нью-Йорке она не могла найти психиатра, который бы ее устраивал, а возможность возвращения к Марианне Крис изначально исключалась, то актриса решила постоянно подвергаться психотерапии у Гринсона. В то время как Мэрилин летела в Калифорнию самолетом, Ральф Робертс пересекал страну на своем автомобиле, чтобы в течение нескольких последующих месяцев быть ее спутником, шофером (после операции она испытывала некоторые затруднения при управлении машиной) и массажистом. Ральф с радостью исполнял для своей близкой приятельницы все эти функции. Мэрилин сняла ему номер в отеле «Шато-Мармон», расположенном в десяти минутах пути от Доухени-драйв, и с августа по ноябрь они ежедневно бывали вместе (выглядя, по словам Пат и Сьюзен, как очень близкие друг другу брат и сестра). Ральф помог Мэрилин заново обустроиться в ее апартаментах, они вместе отправлялись за покупками, он отвозил ее на массаж лица к мадам Ренна на бульвар Сансет и каждый день в четыре часа дня подвозил на сеансы психоанализа к дому Гринсона. По вечерам они большей частью устраивали в квартире Мэрилин ужин. Она называла его «братик»^[441]. Первой просьбой, с которой Мэрилин обратилась к Ральфу, было повесить тяжелые шторы, похожие на те, какие у нее были в 1956 году в доме на Беверли-Глен, — темной материей была затянута почти вся стена, так что в помещение не пронккал ни малейший лучик света.

Мэрилин, по мнению Ральфа, поначалу пыталась воспринимать все происходящее со спокойствием; к ней вернулись здоровье и бодрость, и она производила впечатление человека счастливого и полного оптимизма. Однако Ральф, Пат, Сьюзен Страсберг, Аллан Снайдер, а также посещавший время от времени Лос-Анджелес Руперт Аллан заметили, что чем больше Мэрилин погружалась в психотерапию, тем более несчастной она становилась. «Вначале она восхищалась Гринсоном, — вспоминал Робертс, — но никто из нас не думал, что он хорошо влияет на нее. Этот человек все более контролировал жизнь актрисы, указывая, кто должен быть ее другом, кого она может посещать и так далее. Но она считала, что должна претворять его волю в жизнь».

Союз Мэрилин с психоаналитиком в последний год ее жизни стал болезненно запутанным и сложным. Уже в октябре Гринсон регулярно отменял посещения остальных пациентов, назначенных к нему на прием в кабинете на Роксбери-драйв, и мчался к себе домой на частную встречу с Мэрилин. В ноябре после окончания психотерапевтического сеанса Мэрилин часто оставалась, чтобы выпить с его семьей бокал шампанского, — раз и навсегда отказавшись сохранять свою анонимность в качестве пациентки и позволяя Гринсону относиться к ней с небрежной фамильярностью. Вскоре она начала задерживаться и на обед — часто по три-четыре раза в неделю. Ральфа Робертса, который всегда приезжал за Мэрилин пунктуально, доктор Гринсон все чаще отправлял ни с чем, а Мэрилин поздно вечером отвозил домой кто-либо из членов семьи врача. Психотерапевт, по мнению его жены, рассматривал свою знаменитую пациентку как «члена семьи», реализуя тем самым «свою мечту о создании неба на земле, такого дома, который врачует все душевные раны».