Читаем Мэрилин Монро полностью

Итак, после того как толпа устроила овацию в ее честь, а зрителей попросили соблюдать тишину, Мэрилин высунулась из окна дома под номером 164 на Восточной шестьдесят первой улице, крикнув «Эй!» и швырнув Юэллу пару туфель. «Эй! — весело воскликнула она. — Я как раз только что вымыла голову!» Стоп. Дубль два. Еще дубль. Готово. И это было всё. Выглядело происходящее очень легко и просто. Однако, по словам Джорджа Аксельрода, присутствовавшего во время всех съемок фильма, когда пришел момент начать указанную сцену, Мэрилин, как обычно, впала в ужас. Ведь эта минута навсегда сформирует ее имидж; поскольку благодаря всем имеющимся техническим средствам актрису осмотрят, оценят, примут и одобрят (или нет), а затем, вследствие всего указанного, полюбят и запомнят (или нет). В противоположность фотоснимкам, которые Мэрилин могла самолично рецензировать и давать согласие на их опубликование, в кинопроизводстве ей, чтобы рассеять гнетущие ее сомнения (а до конца это ей никогда не удавалось), приходилось умолять режиссеров еще об одном дубле — и это после того, как они и так отсняли массу повторов. Она была сметливой, скорой на слово и остроумной, — вспоминал Аксельрод, — обладала врожденным интеллектом и чувством юмора, а также не верила ни в одно из своих достоинств. «Однако, хотя ее честолюбие метило высоко и она безумно жаждала успеха, Мэрилин не владела профессиональным жаргоном, связанным с актерской игрой или съемками кинофильмов, и это давало ее "опекунам" перевес. Они учили ее и придавали храбрости, но не слишком энергично — словом, так, чтобы не потерять работу».

Мэрилин обожала поклонение толп, и когда она сталкивалась с массовым признанием, то в ней оживала склонность к эксгибиционизму — пожалуй, острее всего это проявилось между часом и четырьмя после полуночи в холодную предрассветную пору 15 сентября. Знаменитая сцена с поддуваемым снизу платьем должна была сниматься на Пятьдесят второй улице, перед выходящим фасадом на Лексингтон-авеню кинотеатром «Транс-Люкс», о чем и была оповещена пресса и публика. Там собралось несколько сотен фотографов — профессионалов и любителей, — к которым ближе к ночи примкнули почти две тысячи ротозеев, жаждущих одного: увидеть как можно больше аппетитных частей тела Мэрилин. Помощник Уайлдера проинформировал собравшихся, что если все будут разумно сотрудничать со съемочной группой, оставаясь за выставленными барьерчиками, дабы можно было без помех отснять сразу всю сцену, то впоследствии кинокамеру оттянут в сторону и каждый обладатель фотоаппарата сможет нащелкать столько кадров, сколько его душа пожелает.

То, что произошло далее, было немедленно названо кинорепортером-очевидцем Ирвингом Хофменом «дублем, который смотрели по всему миру». Мэрилин расположилась над решеткой, Пол Варцел, ответственный за всякие спецэффекты, регулировал могучий вентилятор, установленный ниже уровня мостовой, и светлое платье Мэрилин взлетало вверх, обнажая (как и было запланировано) ее белые штанишки, а вовсе не комбинашку или короткие трусики. Эхо съемок прокатилось по всему свету. Два часа толпа вопила, а Мэрилин улыбалась, заливисто смеялась и приветственно махала рукой, охотно позируя фоторепортерам и рядовым фотолюбителям. Дважды она просила сделать короткий перерыв и отправлялась в ближайший кинотеатр, чтобы согреться чашечкой горячего кофе, поскольку замерзала от сильного ветра, нагоняемого вентилятором, а также от холодного ночного воздуха. «В ту ночь она тряслась как осиновый лист и простудилась», — вспоминал Том Юэлл. Однако точно так же, как Джин Харлоу, Мэрилин всегда рвалась быть поближе к своей публике и никогда не строила из себя перед окружающими некую великую кинодиву, принадлежащую иному миру.