Читаем Мэрилин Монро полностью

Вторая проблема, связанная с производством картины «Река, откуда не возвращаются», заключалась в выборе режиссера. Родившийся в Вене Отто Преминджер получил юридическое образование и намеревался стать почтенным судьей, однако перекинулся на постановку кинокартин (самой известной среди которых была «Лаура», выпущенная в 1944 году). Про него говорили, что во время работы над фильмом он ведет себя по отношению к своей съемочной группе и актерскому коллективу не только как судья, но и как палач. Режиссер приобрел репутацию диктатора, который даже самую стойкую актрису умел довести до слез. Высокопарный вестерн представлял собой тяжкую задачу и для Преминджера, и для Мэрилин. Будучи человеком из совершенно иного культурного круга, он абсолютно не годился на то, чтобы делать такого рода картину, и это с самого начала вогнало его в дурное настроение. По словам агента Мэрилин, Чарлза Фелдмена, главной проблемой, связанной с проведением съемок, была тем летом Наташа, которая «пыталась режиссировать всю ленту». «Я умолял [Мэрилин], чтобы она расслабилась, произносила [свои реплики] естественно, — вспоминает Преминджер, — но она не обращала на меня внимания. Она слушалась исключительно Натащу... и играла свою роль столь торжественно, настолько артикулируя каждое словечко, что ее невозможно было снимать — так явственно она шевелила губами... Мэрилин была словно податливой глиной в руках Наташи».

Эти руки умели быть совершенно неуступчивыми, как нехотя призналась сама Наташа. «Мэрилин, — сказала она однажды во время пребывания в Канаде, — ведь тебя интересую вовсе не я, а только моя работа с тобой. Едва только ты перестанешь во мне нуждаться, то сразу же позабудешь, как произносится мое имя». Невероятно трудно дать ответ на столь полное отчаяния утверждение, и Мэрилин также не смогла найти слов, которые бы удовлетворили Наташу. «Мэрилин была убеждена, что в Наташе кроется нечто магическое, — сказал много лет спустя Роберт Митчам. — Она полагала, что ей нужен не режиссер, а кто-то другой — лучше всего женщина, которая бы ей говорила, когда именно она делает что-либо хорошо».

Напряженную атмосферу отнюдь не смягчали предъявлявшиеся к Мэрилин требования по физической подготовке; актриса должна была (и на натуре, и в павильоне) справляться с естественными, а также создававшимися для нужд фильма дополнительными трудностями при съемке сложных сцен. Пол Варцел, руководитель отдела, ответственного, в частности, за спецэффекты, вспоминал, что, к примеру, в одной из трудных сцен на плоту к Мэрилин отнеслись особенно беспардонно, когда при съемках какого-то кадра на нее выплескивали кучу ведер воды. «Из-за нас ей пришлось вытерпеть в этом фильме немало, но мы ни разу не услышали даже слова жалобы. Она знала, каковы требования сюжета, и после начала съемок вела себя как настоящий профессионал. Вся съемочная группа просто восхищалась ею».

Испытывая давление со стороны своей преподавательницы, желая удовлетворить режиссера и (по словам Роберта Митчама) боясь стать перед камерой из-за отчаянного страха плохой оценки извне, Мэрилин в заключительной сцене все равно блистала. Было в ней нечто неуловимое, напоминающее актера девятнадцатого века в дремучем бору: ее плотно облегающие джинсы, шикарная блузка и идеально наложенный грим были до смешного анахроничными. Одновременно (как и в «Ниагаре») она была и поражающим своими внезапными переменами воплощением капризной природы, и существом с отчетливой печатью своей собственной, неповторимой индивидуальности. В лучших своих моментах она взывала к зрителю необычным и в то же время натуральным очарованием, которое вытекало из сочетания неуступчивости и податливости. Это проявлялось и тогда, когда она пела на наспех сколоченном возвышении в шахтерском лагере, и когда страдала от голода и холода в лесу, и когда видела бесплодность своего романа с красивым, но отвратительным мерзавцем или осознавала любовь к спокойному, предусмотрительному Митчаму и его храброму маленькому сыну^[243].