Читаем Меншиков полностью

Еще один шурин Меншикова – Василий Арсеньев подвизался на военно-морской службе. Его тоже опекал Александр Данилович. В 1716 году он ходатайствовал перед царем о повышении его чином. В следующем году Василий Арсеньев нес службу на флоте и в мае-июне крейсировал в поисках шведских каперов на корабле «Полтава». Два с лишним месяца русские корабли безуспешно искали встречи с неприятелем. Наконец 19 июля им посчастливилось обнаружить шведский галиот. Сначала за ним гонялись, пытались настичь, чтобы взять на абордаж, но внезапно утих ветер, паруса беспомощно обвисли, и капитан «Полтавы» отправил шлюпку с матросами во главе с Василием Арсеньевым, чтобы овладеть галиотом. Капитан неприятельского судна, не видя спасения, посадил его на мель, а экипаж высадил на берег.

В то время как команда Арсеньева снимала пушки с трофейного галиота, к нему приблизилась шлюпка во главе с поручиком с другого русского корабля, который, как писал Арсеньев, «спор начел, бутто им оный галиот надлежал, и начел ис каюта выбирать и не работать, чтобы как облехчить оный галиот и снять с мели».

Пребывание Арсеньева и его команды на галиоте прервал срочный вызов на «Полтаву», тоже оказавшуюся в беде – корабль сел на камень. Попытка поджечь шведский галиот поручиком, претендовавшим на получение добычи, не увенчалась успехом, и галиотом в конце концов овладели шведы. «Кригсрехт» – военный суд – оправдал действия Арсеньева и признал виновным командира фрегата и его поручика. Первый был отрешен от должности, а второй – «без апшида отпущен». В следующем году Василий Арсеньев продолжал службу на флоте, на этот раз в должности командира фрегата «Сант Яков». Последнее по времени упоминание имени Василия Арсеньева относится к 1720 году, причем источник зарегистрировал его не на флоте, а в доме Меншикова.[404]

Третий представитель мужского клана Арсеньевых, Аникей Арсеньев, видимо, был дальним родственником Дарьи Михайловны и поэтому не пользовался такими же знаками внимания и заботой, как ее братья. Уже сам факт пребывания капитана Аникея Арсеньева в гарнизоне Черного Яра, в глубокой провинции, а не в гвардейском полку, в столице, свидетельствует о том, что на него не простиралась княжеская протекция. В 1719 году он обратился к Александру Даниловичу с просьбой вытащить его из дыры, где он не только прозябал, но и подвергался опасностям. К Черному Яру, жаловался он князю, бывает «приход кубанских татар и воровских людей часто». Нынешним летом, например, во время очередного нападения «скоцкой табун отогнан и пастухов в полон взяли».[405] Откликнулся ли на призыв о помощи светлейший – мы не знаем, равно как не знаем о дальнейшей судьбе Аникея Арсеньева.

Положение детей в семье князя тоже заслуживает внимания, ибо отношение к ним характеризует общий климат, царивший в доме, приемы воспитания подраставшего поколения, а также дает представление об облике сыновей и дочерей, шедших на смену родителям.

Меншиков прижил с Дарьей Михайловной семерых детей: трех сыновей – Луку-Петра, Самсона и Александра, из которых остался в живых только Александр, и четырех дочерей – Марию, Александру, Варвару и Екатерину. Две последние дочери тоже умерли в детстве. Даже в княжеской семье, где условия жизни и уход были отменными, детская смертность, как видим, достигала высокого уровня.

Старшей среди выживших детей Меншикова была Мария, родившаяся в 1711 году. Александра Меншикова родилась годом позже, а единственный сын Александр появился на свет в 1714 году.

В отношениях родителей к детям прослеживаются два этапа: первый из них относится к раннему детству, когда супруги более всего были озабочены состоянием их здоровья и руководствовались лишь страхом, как бы ребенок не подхватил оспы. Оснований для тревог было немало, ибо оба сына – первенец Лука-Петр и родившийся вслед за ним Самсон – умерли в грудном возрасте.

В семье князя был заведен порядок, при котором малолетние дети, само собою разумеется не умевшие грамоте, обменивались письмами как между собой, так и с родителями. Письма за младенцев писали взрослые, они же отправляли и подарки от их имени. Так, Мария в сентябре 1712 года подарила «батюшке», «матушке» и «тетушке» по ленточке на нагрудные кресты, сообщив при этом, что «у себя имею шесть зубков и учюсь ходить». К февралю следующего года в обучении ходьбе она преуспела еще больше: «имею при ходьбе свободность». В этом же письме Мария поздравила родителей с рождением сестры своей Александры, которой отправила в подарок комплекты детского белья.[406]

Лица, сочинявшие письма от имени детей, пытались вызвать у родителей чувство умиления: к примеру, они сообщали летом 1713 года о посещении княжеского дворца царем и царицей. Во время их визита «я, – писала Мария, – по отеческому благословению при музыке танцовала, что было зело угодно их величествам».