Читаем Меншиков полностью

Светлейший избрал не оборонительный, а наступательный способ борьбы. Он встал в позу несправедливо обиженного и даже оклеветанного человека, что давало ему право изобличать «неправое челобитье казака Симантовского с товарыщи» и требовать сатисфакции.

Справедливости ради отметим, что в челобитной казаков есть передергивание фактов, поскольку в ней имелась неточность, чем светлейший не преминул воспользоваться. В челобитной было написано, что межевание производил один дьяк Лосев, в то время как границы княжеских владений определяли четыре комиссара от гетмана и восемь человек «российских комиссаров». «При том же было для свидетельства тамошних обывателей с 300 человек».

Меншиков попытался увести спор в процедурные дебри.[272] На что царь справедливо рассудил: «О почепском деле лучше обождать, пока назначенная персона из Сената по указу подлинно там свидетельствует, и ежели по свидетельству неправы явятся челобитчики, тогда вящшему наказанию за неправое челобитье подлежать будут, а вам послужит то к лучшему оправданию».

На Украину был отправлен новый межевщик – полковник Скорняков-Писарев, брат обер-секретаря Сената, клеврета Меншикова. Скорняков-Писарев оказал Меншикову такую же услугу, как Лосев, подтвердив итоги первого межевания.

Меншиков готов был торжествовать победу. Помимо межевых актов, привезенных Скорняковым-Писаревым, он имел еще один документ, подписанный 8 марта 1722 года гетманом Скоропадским. В нем гетман засвидетельствовал итоги своих переговоров с Меншиковым, происходивших в присутствии Петра Андреевича Толстого. Договаривавшиеся стороны порешили: «Для прекращения того спору высокоповеренных коих лиц просить о медиации (посредничестве)». Задача посредников состояла в том, чтобы они «по оному делу и по чертежу, о спорных землях изображенному, обстоятельно выразумевши, праведным своим разсуждением оное […] розняли».[273]

Но не успели просохнуть чернила на тех соглашениях, как Скоропадский отправил царю новую челобитную. Мы доподлинно не знаем причин, принудивших гетмана отказаться от достигнутого соглашения, можно лишь предположить, что он встретил сильное неудовольствие со стороны старшины, потребовавшей отказаться от подписанного в ущерб интересам почепских казаков документа.

Как бы там ни было, но гетман разорвал полюбовную договоренность и обратился к Петру с новой челобитной, «утая, – как писал князь одному из братьев Алсуфьевых, – данное мне о почепском межевании письмо».

Начался третий, заключительный, этап почепского дела. В нашем распоряжении имеются лишь отрывочные документы, косвенно отражающие ход следствия. Из черновиков сохранившихся писем Меншикова мы узнаем, что царь передал решение спора на усмотрение сенаторов и коллежских чинов: чтобы «сенаторы и коллежские президенты, советники и асессоры выслушали и подписали свои мнения».

Сведений об обсуждении почепского дела в Сенате и коллегиях не сохранилось, но оно, скорее всего, закончилось не в пользу князя. На начало 1723 года падает самое напряженное время, грозившее стать для него роковым.

Меншиков, видимо, полагая, что личное влияние на императрицу в почепском деле он исчерпал полностью, стал обращаться к другим лицам, чтобы те хлопотали за него. Виллима Монса, фаворита Екатерины, он просил 15 марта 1723 года о ходатайстве перед императрицей, «дабы всемилостивейшим ее величества предстательством был я охранен». С подобной же просьбой он обращался и к Антону Девиеру. Тот ответил: «Ваша светлость изволили упомянуть о почепском деле, и о сем ее величеству я доносил и стараться в том будем».[274]

Как ни изворачивался князь, но, припертый к стене, вынужден был признаться царю: «Ни в чем по тому делу оправдаться не могу, но во всем у вашего величества всенижайше слезно прошу милостивейшего прощения». Терпение Петра было на исходе. Вероятно, к этому времени относятся вещие слова, будто бы сказанные им Екатерине: «Ей, Меншиков в беззаконии зачат, и во гресях родила его мати его, а в плутовстве скончает живот свой. И если, Катенька, он не исправится, то быть ему без головы».[275]

В столице носились упорные слухи о близком падении князя. Прусский посланник Мардефельд нисколько не грешил против истины, когда в феврале писал о нервном потрясении Меншикова, вызванном страхом за свою судьбу: «Князь Меншиков, который от страха и в ожидании исхода дела совсем осунулся и даже заболел, сумел опять скинуть петлю со своей шеи. Говорят, что он получил полное помилование впредь, пока сатана его снова не искусит».[276]

Обострение хвори наступило в конце февраля, когда царь и Меншиков находились в Москве. Как и всегда, у больного «пошла кровь из гортани». 25 февраля царская чета покинула старую столицу. Меншиков очень сожалел, что не мог присутствовать на проводах отъезжавших, и обратился к императрице с просьбой доложить Петру о болезни, а также разрешить «ехать мне в Санкт-Питербурх по весне, ибо тогда хотя чрез великую мочь доехав до Вышнего Волочка сухим путем, а оттуда водою».