Читаем Мемуары дипломата полностью

"Трудно указать вам хотя бы приблизительную дату для вашего отъезда в отпуск, пока мы не увидим, как сложатся обстоятельства после прибытия Гендерсона. Во всяком случае, я считаю очень желательным, чтобы вы не выезжали до тех пор, пока он не войдет в полный контакт с русским правительством и с социалистическими вождями.

О Вашем отозвании нет никакой речи. Ваши услуги оценивались и оцениваются чрезвычайно высоко правительством его величества, и, насколько можно предвидеть в настоящее время, мы, по всей вероятности, пожелаем, чтобы вы возвратились обратно в Петроград в надлежащее время".

Гораздо дороже, чем сладкий сироп, преподнесенный министерством иностранных дел, были для меня многочисленные симпатии и привязанности, которые мне дали члены моего посольства. Некоторые из них телеграфировали по собственной инициативе своим друзьям в министерство иностранных дел и в военное министерство, протестуя против мысли о моем уходе, а другие заявляли, что они подадут в отставку, если я уйду.

Гендерсон прибыл 2 июня вместе с Джорджем Юнгом, впоследствии первым секретарем в Вене, который оказался в высшей степени полезным во многих отношениях. В первом своем разговоре с Гендерсоном я высказал ему самым откровенным образом свои чувства и желания; но он дал мне ясно понять, хотя и совершенно дружеским образом, что я должен уйти. Что касается происхождения его миссии, то он сказал мне, что однажды его попросили прийти в военный кабинет на полчаса позже своих коллег, и что когда он пришел туда, то первый министр сообщил ему, что по постановлению кабинета он должен отправиться в Петроград со специальной миссией, и что они желают, чтобы он выехал на следующий день. Впоследствии ему было указано, что спустя несколько недель он должен подать мне мысль, что мне лучше уехать домой в отпуск. Он отказался сделать это и заявил министерству иностранных дел, что оно должно указать мне на это само, притом немедленно.

На следующий вечер Гендерсон обедал у нас вместе с князем Львовым и Терещенко. Среди прочих наших гостей находились бельгийский министр-социалист Вандервельде и французский министр снабжения Альбер Тома, принявший на себя обязанности посла по отъезде Палеолога. В течение двух месяцев, проведенных им в России, Тома не только пытался убедить министра в необходимости твердости в отношении внутреннего положения, но и старался с помощью своего страстного красноречия поднять воодушевление народа по отношению к войне. В Петрограде, в Москве и на фронте он выступал на многочисленных митингах солдат и рабочих, и не его вина, что семя, которое он сеял, падало на бесплодную почву. Мы были всегда рады видеть его уже потому, что все его существо дышало жизнерадостностью и не давало нам впасть в уныние. Разговаривая со мной после обеда, он спросил: "Что бы вы сказали, если бы услышали несколько лет тому назад, что я и два других социалиста будем некогда гостями за вашим столом?". — "Одна уже мысль о такого рода вещи испугала бы меня, — ответил я. — Но война изменила все это, и теперь все мы — «товарищи». Две недели спустя, когда он обедал у нас вечером накануне своего отъезда во Францию, он сказал мне, что, услыхав о предстоящем моем отъезде в Англию, он телеграфировал первому министру, что если я уеду, то, после того как уедет и он сам, здесь не останется ни одного человека, который понимал бы положение. Он выразил надежду, что теперь все пойдет хорошо, потому что в последнем разговоре с ним Гендерсон сказал: "Я решил оставить Бьюкенена".