Читаем Меловой крест полностью

Райские кущи оккупированы ангелами и еще какими-то крылатыми созданиями, такими страхолюдными, что Ад предпочтешь Раю. И они ни за какие коврижки не пускают нас в Рай. Не пускают даже преставившихся младенцев. Даже иноков и старцев, церковью причисленных к лику святых.

Как выяснилось, с церковью здесь не очень-то церемонятся…

Между Адом и Раем привольно расположилось Чистилище, куда помещают всех, до кого не дошли руки. А не доходят руки до многих, вернее, до всех. У членов Высокой Комиссии, в которую входят представители Ада и Рая, вечно ни на что не хватает времени. Вот и торчат тут несчастные столетиями…

Кого я здесь только не видел!

Здесь царит та же несправедливость, от которой нам всем не было житья на Земле. И Ада, в нашем понимании, тоже нет. Я хочу сказать, что нет там никаких сковородок, на которых поджаривают грешников.

И нет традиционных чертей с трезубцами, с помощью которых рогатые и хвостатые якобы переворачивают несчастных, чтобы те прожарились до приятно хрустящей корочки и приобрели равномерный золотисто-коричневый цвет

Нет и мощных конвертеров, о которых распространялся черт, привидевшийся мне во время белой горячки. Врал он всё, этот проклятый черт. Если, вообще, я его видел…

Я даже думаю, что адом нас, грешных, пугают, чтобы всю жизнь держать в страхе… Так раньше, в детстве, пугали милиционером.

Здесь все содержатся вместе. И негодяи и праведники, и преступники и их судьи, и соблазнители и соблазненные, и убийцы и их жертвы. То есть здесь всё, как в обычной жизни на земле.

В общем, умрешь, попадешь сюда и всё узнаешь. Хотя вру — не узнаешь, а увидишь. Высказывание Льва Толстого (Умрешь и все узнаешь. Или перестанешь спрашивать), которое казалось гениальным в то время, когда я был жив, здесь не работает.

Потому что никто тебе здесь не откроет никаких секретов: ни тайны и смысла рождения, ни тайны и смысла смерти. Вероятно, такой тайны просто не существует. Великий Толстой ошибался, когда писал это.

Кстати, я его здесь повстречал. Он меня узнал. Здесь — в отличие от Земного Мира — все друг с другом знакомы.

Попав сюда, понимаешь, что в этом нет ничего сложного. Так вот, Лев Николаевич, не успел я на него посмотреть, как он тут же сокрушенно и недоуменно развел руки в стороны, как бы говоря, ничегошеньки-то я, батенька, не знаю…

Таким образом, выходит, что все надо решать, пока мы живы. Не оставляя ничего на потом… Это старая, как мир, истина. И не мной она открыта. Надо просто ей следовать.

Повторяю, Лев Николаевич страшно огорчен. Он, оказывается, делал серьезную ставку на загробный мир, полагая, что здесь-то он уж точно узнает, в чем смысл бытия. И теперь бесконечно расстраивается, что его высказывание на деле оказалось несостоятельным и что "здесь тоже никто ни хуя не знает". Он так и сказал, наш деликатный, утонченный граф…

Возможно, и в самом деле, нет никакой тайны. Просто человек рождается, живет некоторое время, а потом умирает, вот тебе и вся тайна, как говаривал один мой знакомый мясник с редким именем Взмалтуил, любивший после второго стакана поговорить об умном…

Лев Николаевич рассказал мне, что пытался, используя свое имя, прорваться к самому, то есть, к Всевышнему, но дальше приемной его не пустили.

Заведующий небесной Канцелярией апостол Петр велел Льву Николаевичу попусту там не болтаться и отправляться, соблюдая дисциплину, на свое место. Вашего брата, покойника, у нас тут миллиарды, сказал Петр, и если каждый начнет задавать свои вечные вопросы… И потом у Создателя помимо вашей маленькой говённой галактики есть еще и другие — куда больших размеров и с куда более сложными проблемами…"

…Не совсем проснувшись, я шарил по одеялу, пытаясь нащупать письмо. Камердинер, вызванный моим капризным всхлипывающим воплем, моргая заспанными глазами, долго ползал по полу, делая вид, что что-то ищет. Он, регулярно взбадриваемый ощутительным повышением денежного содержания, привык к моим чудачествам и давно уже ничему не удивляется.

Полусон-полубред, странное пограничное состояние. Я чувствовал, как мысли покойного Юрка по-хозяйски проникают в меня.

Это было, — чему психиатры еще не нашли названия, — что-то вроде удвоения сознания…

Удвоение сознания, сознание, "поток сознания", Джеймс Джойс, Гертруда Стайн, Марсель Пруст… И Роже Гароди, будь он неладен со своим "реализмом без берегов"!

"Поток сознания" по-русски. Что это? Песнь-разговор на матерном языке под водку и ржавую сельдь с проволочными ребрами?

А "реализм без берегов" по-нашенски? Уж не современная ли это литература, где интеллектуальная беспомощность и нравственная импотенция соседствуют с вседозволенностью, развязностью и небрежностью?

К кому прислониться, во что поверить? Концептуалисты, модернисты, авангардисты, сюрреалисты, экзистенциалисты, чтоб вы все околели, если еще коптите небо, или, если померли, встав раком, трижды перевернулись бы в своих истлевших гробах, раз нет и не было в вас искренности и если вы думали только о себе и о своих новациях и прорывах к вершинам искусства!

Бесплодными оказались ваши поиски никому не нужной сегодня истины.