Подходя к тому самому месту, где троица оборудовала себе место для отдыха, Никита ощущал, как пот течет по его спине. День был солнечный и даже душный, но потел он не от жары. Капли, которые текли меж лопаток, были холодными и просто леденили душу. Смутные мысли терзали его: «А что, если вернуться, зачем мне все это? Никто… да-да… никто из приятелей сейчас не пошел бы этой дорогой, так зачем же я?..» Мысли прервал громкий визгливый собачий лай, Никита почувствовал запах гари, потом раздался дикий и жалобный визг. Сердце забилось так сильно, что он ощутил головокружение. Снова пахнуло гарью, снова раздался визг, и тут Никиту словно подменили. Он бросился к злосчастной поляне, и то, что он увидел, заставило его побагроветь. Холод сменился пламенем, страх превратился в ярость.

Трое коротышек-выродков стояли возле врытого в землю креста, сделанного из орешника или осины, громко хохотали, о чем-то спорили и подкидывали к кресту зеленый лапник. На кресте, распятый, висел тот самый пес, белый с черными ушами, и жалобно скулил. Не задумываясь ни на секунду, Никита бросился вперед. Он ударил плечом Гуньку, отчего тот рухнул в траву. После этого Никита с размаху саданул по лицу Маврышке авоськой с продуктами. Бутылка с молоком лопнула, послышался звон разбитого стекла. Маврышка, залитый молоком, взвыл как сумасшедший. Из рассеченной брови брызнула кровь, которая смешалась с молоком и обагрила рубашку маленького злодея. Видя все это, Шкарняк, который только сейчас понял, в чем дело, поначалу подался вперед, но, встретив яростный взгляд Никиты, невольно отшатнулся. Никита подбежал к костру, выдернул из земли уже пылающий крест и отскочил в сторону. Щенок, не понимая, что он оказался в объятиях своего спасителя, сильно хватанул Никиту за палец. Брызнула кровь, но Никита, напротив, не откинул щенка, а прижал его к груди. В этот самый момент Гунька, который уже успел встать, схватил какую-то палку и стал лупить им Никиту что было сил. Маврышка вскоре тоже пришел в себя и тоже бросился на Никиту с кулаками. Его сбили с ног и пинали не меньше минуты, но Никиты лежал спиной вниз, закрывая при этом все еще скулящего щенка. Удары сыпались градом, но Никита, стиснув зубы, терпел.

В этот момент раздался чей-то крик. Его неприятели как будто отступили, и вскоре сквозь уже отекшие от побоев веки Никита увидел своего спасителя. Темноволосый капитан стоял поблизости и держал за шиворот Гуньку и Шкарняка. Маврышка корчился на земле, держась за скрюченную руку.

– Сука ментовская! Ты мне руку сломал и зуб выбил, – шепелявя, визжал Маврышка дрожащими зубами. – Теперь живи и оглядывайся, я тебе, суку, попишу, дай только срок.

Капитан же в ответ только улыбнулся.

– Подрасти сначала, карапуз, а потом уж будешь мне грозить. Я тебя, гаденыша, запомнил. Еще раз мне на глаза попадешься, я тебя в спецприемник определю, таким выродкам среди нормальных людей делать нечего.

Сказав это, капитан отшвырнул Шкарняка, дал под задницу Гуньке и помог Никите встать.

– Сам идти можешь? – Никита закивал. – Сейчас я тебя до больницы провожу, медицинская помощь тебе явно не помешает.

– А он? – с дрожью в голосе поинтересовался Никита, не выпуская из рук все еще скулящего щенка.

– И его к ветеринару доставим! Ты же, как я понял, на Полтавской живешь?

– На Полтавской, дом номер пять.

– Вот и хорошо. Буду теперь за тобой приглядывать, я ваш новый участковый, так что не дрейфь, малой! Есть у тебя теперь защитник.

Капитан улыбнулся и взъерошил Никите волосы.

Никита улыбнулся в ответ. В тот день он зарекся, что никогда больше не станет трусить и обязательно будет служить в милиции.

<p>Глава четвертая</p>

Закончив с захоронением Пирата, Никита наконец-то поднялся на крыльцо и отпер дверь ключом, который достал из-за дверного косяка. Войдя в дом, закрыл за собой дверь, выпрямился и расправил плечи. Вступительная часть операции окончилась, и Никита вздохнул с облегчением, хотя и понимал, что самое сложное еще впереди.

Он поставил к стене клюку. Огляделся и вдруг почувствовал, что чертовски голоден. Когда они с Зубковым разрабатывали план операции, почему-то ни тот, ни другой не подумал, что Никите, возможно, придется провести здесь не один и не два дня. Вот черт, а есть-то как хочется. Никита, недолго думая, решил осмотреть дом Щукина на предмет съестного. Хлеб, кусок сала, в погребе был ларь с картошкой, Никита ликовал.

Спустя час он уже сидел за столом и с аппетитом уплетал жаренную на плитке картошку и пусть и заветренное, но все же вполне приличное сало с луком и хлебом. Как только он закончил трапезу и убрал со стола, лег и, откинув все тревожащие его мысли, почти сразу уснул.