Лягушечка Гуля ему ужасно понравилась. Они разговорились обо всем на свете – о ква-дригах и эло-кве-нциях, ква-дратных уравнениях и э-кви-либристике… Иван Царевич стал ходить на болотце каждое свободное воскресенье, подарил Гуле множество изящных сувенирчиков и даже малюсенькую золотую корону. Он рассказывал лягушке про свою жизнь и про работу, где сидел плечом к плечу с молодым неучем, из таких, «с кем ни о чем поквакать не о чем». Гуля жалела царевича и всю неделю думала, чем бы его развеселить на выходных. С соседями она больше не переквакивалась – у них не ква-тало интеллекта, были они все одинаковые, как ква-керы, к тому же скучные, мелкие и зеленые.

А тем временем в большом мире шли политические процессы. Иван Царевич внезапно оказался царем Иваном. И довольно-таки грозным царем. Тут он, конечно, и думать забыл про болота и лягушек и весь отдался важнейшим государственным делам. А Гуля осталась со своей короной в тишине и одиночестве. Болотце ее давно пересохло, подружки перебрались в другие лужицы. Некому было рассказать о ми-квах и Ква-зимодо. Она все сидела на своем пожухшем листе кувшинки и размышляла, квак дожила до жизни такой. «Ква-зижизнь!» – вздохнула умная Гуля.

<p>Гуля и Муар</p>

Лягушечка Гуля по-прежнему тихо жила в небольшом болотце или, если совсем точно, в большой луже. Она была не обычной зеленой лягушкой, а щеголеватой иностранкой.

В прошлом она летала с дикими гусями, считалась душой компании и даже носила маленькую золотую корону. Но молодость миновала, и все это осталось в воспоминаниях, которыми Гуля почти ни с кем не делилась.

Она стала молчалива и разборчива. Ценила теперь хорошее питание. Поймав комара, прикидывала, годится ли он для вдумчивой дамы не первой молодости. Бывало, что и не ела, если был слишком жирен или неаппетитно тощ.

Круг общения – да и не круг, а скорее ква-драт – ограничивался несколькими ци-ква-дами и парой кузнечиков. Те неумолчно стрекотали, так что Гуля почти все пропус-ква-ла мимо ушей.

Однажды к Гулиной луже приблизился огромный бык. Это был знаменитый Му-у-ар. Ему не понравились реформы нового царя. Опротивели коровы, которые от них восторженно мычали. А других быков он вообще не переносил. Так что он ушел из коровника и слонялся по долине в му-у-жественных раздумьях о времени (а иногда и о вымени) и о себе.

Гуля понаблюдала за ним денек, а потом вспрыгнула на кочку перед его глазами и сказала:

– Я му-у-чительно с-му-у-щаюсь, но, если ко-му-у-нибудь это му-у-жно, я могу указать сочную му-у-раву.

Муар слегка удивился, но поглядел на лягушку благосклонно. Ее иностранный язык был безупречен. Он шаркнул правым копытом и представился. Гуля ответила со всей церемонностью.

– Я готов, му-у-драя Гуля! Моя новая му-у-за! Веди!

А про себя подумал: «Му-у-тантка, наверное».

Всю дорогу до заливного луга Гуля вела вежливую беседу.

– Любите ли вы му-у-зыку?

– Му, конечно, – отвечал Муар, – благородный му-у-ж не может без му-у-зыки. А вы посещаете му-у-зеи?

Они расстались на время: бык остался на лугу поужинать, а Гуля заспешила домой. Хозяйство и соседи требовали внимания.

Но назавтра Гуля снова была на лугу. Они встречались часто. Му-у-зицировали вместе, беседовали о фор-му-у-лах и перла-му-у-тре. Обсуждали са-му-у-мы и э-му-у-льсии, фер-му-у-ары и а-му-у-леты.

Их дружба привлекла внимание прессы. Журналист, поинтересовавшийся характером их отношений, рассердил Муара. Бык назвал его му-у-жланом и даже му-у-даком.

– Он думает, у нас а-му-у-ры, – пояснил Муар Гуле. – Пришел му-у-тить воду. Воз-му-у-тительно! А ну, лети отсюда му-у-хой!

И он выразительно нагнул рогатую голову. Гуля в испуге даже всплеснула лап-ква-ми. Ах, квак сладко было под защитой почтенного с-ква-йра!

Пока луга зеленеют травой и лужица привле-ква-ет комаров, у Гули и Муара будет не жизнь, а с-ква-зка. Они успеют поболтать и о Гулином заветном – об а-ква-релях и Э-ква-доре, бу-ква-рях и анти-ква-рах.

А когда наступит зима…

Ах, оставьте, ради бога! А мы с вами что будем делать, когда наступит зима?

<p>Мемуары</p>

Лягушечка Гуля пережила бурную юность, увлекательную молодость и богатую событиями зрелость. А старость она решила посвятить мемуарам. Слог у Гули был хорош смолоду. Словам было тесно, а мыслям просторно. И уж так просторно, что она решительно их не находила. Где-то они, конечно, были, но пойди разыщи на просторе. Доброжелатели, которым Гуля показывала кусочки рукописи, хвалили и находили их глубокомысленными. Она описывала свой полет с дикими гусями, их повадки и привычки, ландшафты и климат, приземление в новой отчизне и болото, в котором обосновалась. Писала про подруг и соседок, рядовых знакомцев и знаменитостей. На своем веку Гуля встречалась с путешественниками и властителями, поэтами и живописцами, могучими быками и простыми кузнечиками. И все это она описала, не жалея подробностей и не стесняясь имен. И вот, когда труд был закончен, Гуля разогнула пеструю спинку и решила, что пришло время издавать книгу и вкушать мировую славу.