– Oh, nein, junge Dame! Ich werde Sie sofort freilassen,[6] – ответил он и снова открыл сачок.

Пленница, выпорхнув, никуда не улетела, а наоборот, села на его запястье, и они стали рассматривать друг друга. И никакая это была не стрекоза и не бабочка, а маленькая изящная фея с прозрачными крылышками в струящемся блестящем наряде и остроконечном колпаке, усыпанном крошечными блестками.

– Ты хороший мальчик, Витя, – сказала фея. – Меня зовут Мария-Терезия. Для тебя – просто Манечка. Мне бы не хотелось, чтобы ты рассказывал о встрече со мной. По долгу своей миссии я должна быть осторожнее. Уж во всяком случае поумнее мотылька… Но, видишь ли, доверчива и легкомысленна… – И фея сокрушенно вздохнула. – Я понимаю, как трудно тебе удержаться и не рассказать маме и папе обо мне. Но если ты сохранишь мою репутацию, я обещаю, что наша встреча не будет последней. Просто назови мое имя, и я прилечу. Может, чем и помогу, если сумею. Спасибо, что отпустил, милый мальчик. Я и сама не задержалась бы в банке, но так гораздо приятнее. Уверена в твоей деликатности – ты не будешь теребить меня слишком часто и без веских оснований.

Манечка вспорхнула, двумя руками послала Вите воздушные поцелуи и улетела в чащу леса.

Дома, доедая второй кусок штруделя, Витя сказал со вздохом, что упустил очень красивую стрекозу.

– Не огорчайся, – откликнулся папа, – стрекозу все равно нельзя посадить в банку к бабочкам.

– Не огорчайся, – утешила мама, – жизнь длинная – ты еще увидишь свою стрекозку.

<p>Подарочек</p>

Виктор Александрович сильно изменился за последние недели. Сотрудники, проработавшие с ним несколько лет, никогда не видели на его лице выражения угрюмого недовольства. Он стал нетерпелив с пациентами, повышал голос, когда кто-нибудь из них говорил лишнее. Требовал только точных ответов и, выставив перед собой ладонь, заставлял замолчать в моменты, когда обдумывал назначения.

Наконец он сказал Люсе, что не может работать, когда от нее нет никакой пользы.

Люся вышла из кабинета, тихонько закрыла дверь, собиралась пройти к себе в процедурную, но неудержимо зарыдала прямо в приемной, смертельно испугав старичка, ожидающего своей очереди.

Услышав ее плач, профессор болезненно скривился, стремительно распахнув дверь, ворвался в приемную, кивком головы поманил за собой секретаршу Наташу и, взяв Люсю за ручку, как ребенка, завел в комнату ассистента Кости.

– Люсенька, – сказал он, – ты лучшая медсестра восточного полушария. И чудесный преданный человек. Надо быть скотиной, чтобы упрекать тебя в некомпетентности. Да и с вами, ребята, я вел себя отвратительно. Простите меня!

– Виктор Александрович, – пробормотал Костя, – у вас что-то случилось? Можете кричать на нас хоть дважды в день – мы потерпим! Дело не в этом. Дело в том, что мы беспокоимся за вас. Что? Ольга Михайловна заболела? Или – не дай бог – с вами что-то не так?

Профессор помрачнел. Сел в Костино кресло, прикрыв глаза, помассировал пальцами виски и произнес:

– Оля беременна. – Все ахнули. – Да, ей сорок шесть лет, и это наш первый ребенок. В молодости мы перепробовали все. Ездили в Нюрнберг к самому Шмидту, и он сказал, что шансов практически нет. Искусственное оплодотворение не получилось. От суррогатной матери Оля отказалась. И вот сейчас само собой…

Наташа и Люся вскинулись было с поздравлениями, но промолчали… Дураков в команде Румянцева не держали.

– И что? – тихо спросил Костя.

– Мутация FMR1[7]. Редкая штука, мало кто знает. Генетик сказал, что пятьдесят на пятьдесят. Может родиться здоровый ребенок, а может тяжелый инвалид. Умственная отсталость, отсутствие речи, агрессивность и частые болезненные инфекции. Надо делать аборт уже сейчас. На этой неделе. Или не делать. Это наш последний шанс.

– Ну так надо к Манечке! – воскликнули Наташа и Люся.

Костя промолчал…

– Что Манечка может? – вздохнул Румянцев. – Она со всякой психосоматикой справляется играючи. А нарушения на клеточном уровне починить не умеет. Мы с ней говорили об этом двадцать лет назад… А уж тем более мутацию исправить…

– Исправить не сможет, конечно, – заметила Наташа и решительно продолжила: – Но, может быть, увидит, повлияла ли мутация. Разовьется ли синдром или родится здоровый ребенок. Мальчик?

– Девочка, – не сразу ответил Румянцев.

– А пока – работаем, – и Люся завела к профессору в кабинет давешнего старичка.

Через час Ольга Михайловна припарковалась на стоянке клиники. Она была бледна и измучена, похудела и подурнела. Но стрижку имела модную, очки – от «Версаче» и сумочку – Люся не поняла какую, но очень красивую. Ее провели в кабинет Румянцева и усадили на место пациента.

Манечка влетела в открытое окно. Виктор Александрович протянул ей ладонь, и она вступила на нее, хлопотливо складывая крылышки.

– Манечка, Оля беременна, – сказал ей Румянцев.

– Да что ты, Витенька! – всплеснула Манечка руками и крылышками. – А говорили, что у вас не получится… Вот и верь после этого врачам!..