И Амир увидел детскую руку, оторванную по плечо, с жутким рваным краем и пальцами, изрисованными розовым фломастером. Он застонал от нестерпимого ужаса. Баулы были наполнены кусками тел. Их раскладывали по столам, и он увидел свою ступню в новенькой оранжевой кроссовке – мама с папой подарили на день рождения.

– Кто-нибудь ее ищет? – спросил генерал. – Малку Голдшмидт?..

– А ты как думаешь? – злобно рявкнул полицейский офицер. – Девочка со вчерашнего дня не вернулась из школы. Ищут или нет?

Генерал не ответил, обернулся, поискал глазами и поманил к себе кого-то в зеленом.

– Шимон, пришей ей руку и отвези каталку в третий зал на опознание. Рути! Пойди с ним. Оформи документы, как положено, пусть распишутся. Ну ты знаешь… и кто-нибудь из психологов с вами…

Амир пытался закрыть глаза, зажать пальцами ноздри или хотя бы заткнуть уши, но не получалось: он видел, и слышал, и чувствовал запах гари, крови, дерьма и пота. Он захотел умереть – но вспомнил, что уже умер. Когда Шимон с Рути повезли девочку, он как привязанный пошел за каталкой. Его тащило на опознание помимо воли. Он видел, как кричал отец, как мать, не слушая увещеваний Рути, откинула простыню и гладила худенькое голое тельце, снова и снова натыкаясь пальцами на грубый шов выше локтя. Видел, как отцу сунули таблетку под язык. Потом они подписали бумаги, и какая-то женщина, обнимая обоих за плечи, повела их из третьего зала наружу.

– Ну вот, Амир, – сказал санитар, – ты умер как воин Аллаха. Только, извини, не будет тебе ни моста для праведников, ни гурий. Да и что хорошего в девственницах?! И ей больно, и тебе… от нее ни ласки не дождешься, ни доброго слова. Только плачет и жмется… Но тебя это не касается. Ты теперь будешь ходить к скорбящим. Сначала, конечно, на похороны и неделю скорби к этим, кого ты взорвал. И в свой дом тоже. Посмотришь, как твоя мама тебя хоронить будет, как сестры твои будут Адама проклинать, как бабушку разобьет паралич… А потом, когда с этими покончат, найдутся другие… кто в аварии, кого снайпер достал… Тебя туда будет затаскивать… по воле Аллаха. Так и проведешь вечность. Сейчас в четвертый зал, там опознание кассирши. Муж пришел. Полгода, как поженились. Ну? Чего упираешься? Вчера надо было упираться, пока в пиццерию не зашел. А теперь поздно. Иди!

<p>Сон</p>

Вере приснился сон. Она сидела на легкой табуретке против синего пластикового контейнера, в каких хранят детские игрушки. Вечером перед сном мальчики нехотя забрасывают туда свои машинки, супергероев, хитроумные сборные пирамидки и разную плюшевую дребедень. Закрывают все это синей крышкой и откатывают в угол комнаты. Вера всегда поражалась, какой невероятный беспорядок в квартире можно учинить, если разбросать по полу содержимое хотя бы одного такого ящика.

Во сне он был полон синей водой, и Вера беззаботно макала удочку в эту синьку. Чуть-чуть пошевелить крючком-магнитиком, и к нему прилипала золотая рыбка. Вера немного удивлялась, что золото притягивается магнитом. В Вериных снах законы физики хоть и существовали, но нарушались так же просто, как правила уличного движения. Рыбки легко отлипали от магнита, Вера отряхивала их от синих капель и недолго рассматривала – все были немного разные. Потом, полюбовавшись, складывала в альбом для гербария и снова закидывала удочку. Постепенно рыбки стали попадаться все реже, и наконец удочка, как ни шарила, не нашла ничего. Вера проснулась в тоске и тревоге.

Сон был правдивый. Интересно, кто это облекает нашу жизнь в аллегорические картинки и показывает по ночам? И зачем? Вера снова закрыла глаза и, погружаясь в дремоту, упрямо спросила: «Кто и зачем?»

– На прямой вопрос имею право ответить, – сказала бабушка. – Ну я тебе показываю!

– Бабуля, ты же умерла! – удивилась Вера.

– А то! – ответила бабушка. – Пока была жива, ни в чем тебя убедить не могла. А теперь имею доступ ко снам всех, кого люблю. Жалко, я невесток не любила, так что в их сны мне дороги нет. А к папе и дяде твоему каждую ночь заглядываю. Но напрямую сказать нельзя… это не получается.

– А что с этими рыбками? – нетерпеливо спросила Вера. – Ну знаю я, рассказы о детстве у меня хорошие. Золотые, можно сказать. И закончились они, это верно. Ничего интересного больше вспомнить не могу. И зачем тут сны? Я и днем об этом думаю. Роюсь в памяти, про что еще написать…

– Глупости! – строго сказала бабушка. – Ты у меня такая умница, а простых вещей не понимаешь! Детский сад какой-то! Разве рыбкам место в гербарии?

Вера молчала, сердясь на вопросы. Она терпеть не могла всяких тестов, контрольных и головоломок.

Бабушка смотрела на нее строго, потом улыбнулась:

– Скажи-ка, а кто делает золотых рыбок?

– Аурелиано Буэндиа, – не задумываясь ответила Вера. – Продает их, а золото, что получает, плавит. И делает новых рыбок.