И Авессалом был ему другом и покровителем. Убив Амнона, он бежал, и Соломон тосковал по нему, а в особенности огорчался, что запрещалось даже упоминать его имя. Он часто навещал его несчастную мать Мааху и таскал для нее у своей матери украшения и притирания – Вирсавия покупала их и получала в подарок без счета, так что никогда бы не заметила, что чего-то не хватает. Мааха рассказывала о своих детях, и пятнадцатилетний мальчик умел утешить и успокоить несчастную женщину. Через пару лет царь простил Авессалома, но прежняя дружба не успела вернуться: скоро Авессалом собрал войско, выступил против отца и был убит.

Теперь Соломон догадался, что унаследует трон Давидов. Единственный старший брат Адония был нерасторопен, глуп и ленив. Соломон, уже вполне взрослый, занятый в большой политике, управлении и суде, мало виделся с ним, но симпатизировал бедолаге. Как можно было не жалеть этого неудачника? Заику, которого даже собственные жены в грош не ставили? Но не на престол же израильский его сажать?

Отец короновал Соломона еще при жизни. Два года они были соправителями, а потом великий царь опочил и оставил ему важные поручения: построить Храм, украсить Город и кое-что другое из политики.

По смерти отца Соломон почувствовал себя одиноким. У него теперь было множество женщин – жены, наложницы, служанки. Но все льстивые и корыстные. Двое любимых братьев умерли. Третьего – Адонию – пришлось казнить: он вдруг принялся намекать, что имеет право на престол. Попросил в жены юную вдову Давидову. Вел себя глупо и неосторожно. Сам виноват.

Из близких остались мать и двоюродный брат – старый Иоав. Мама стала тощей подозрительной старухой, капризной и сварливой. Соломон, нагруженный огромным строительством, поставками, расчетами, проектами, был слишком занят и приказал допускать к нему Вирсавию не чаще чем раз в неделю. А Иоав жил где-то у себя, в земле Веньяминовой, и в Иерусалиме не показывался.

Однако царь долга своего не забывал. Давид своей рукой начертал свиток – в нем все важные дела, которые надлежало завершить. Даже велел Соломону прочесть вслух, чтобы не осталось чего-нибудь недоговоренного.

Поэтому правитель приказал Иоава разыскать и привезти ко двору. Но повидаться с ним не пожелал. Только вспомнил мельком, как целовал в детстве бородатого великана, прочел для памяти последний в списке отцовский наказ: «Не отпустить седины его мирно в преисподнюю», – позвал начальника стражи, распорядился о деталях и поставил против этой строки птичку.

На сегодня важных дел не осталось, и Соломон велел подавать ужин.

<p>Иоав</p>

Открылась старая рана на бедре. Жар, лихорадка, боль в опухшем пульсирующем шраме, ломота по всему телу. Если бы он еще жил в Иерусалиме, солдаты привели бы лекаря, чтобы вскрыл гнойник острым ножом. Травник наложил бы на рану мазь и поил бы лечебными настоями и отварами. Нашлись бы люди, подающие бульон и меняющие повязки. Но с тех пор, как Давид состарился и перестал замечать Иоава (то ли гневался, то ли просто не узнавал от старческого помутнения рассудка), старый генерал решил вернуться на родину, в землю Веньяминову.

Лет с пяти он бросался на защиту, не раздумывая, если ему казалось, что Давида может забодать бык, или мальчишки побьют его, или он упадет в колодец. Однажды убил камнем соседскую собаку, которая намеревалась укусить Давида. И потом, если чувствовал, что родичу грозит опасность, терял рассудок от ярости и совершал то, о чем после иногда жалел. А теперь царь с ним не говорит и к себе не допускает. Тогда что толку торчать в Городе? Да и просыпаться утром вроде незачем…

Поклажу навьючили на двух мулов – все остальное, что нажил за сорок лет, показалось ненужным. Двое отроков, им лично взятых в плен, служили погонщиками. А сам он отправился в путь на коне, опоясанный мечом, но на первой же стоянке продал коня хозяину хлева, в котором они ночевали, а взамен взял смирного осла. Еще два дня добирались, и даже на медлительном осле Иоава растрясло так, что рана воспалилась. Пока слуги приводили в порядок материнский дом и конюшню, чинили ворот у колодца и очаг во дворе под навесом, он еще держался, отдавал распоряжения и сам налаживал хозяйство. Но на третий день после прибытия лихорадка и боли усилились. Он слег.

Знахарку привели только через несколько суток – рабы его говорили на ханаанейском, и местные их не понимали. Наконец они почти насильно притащили старуху. Иоав посулил ей серебряную монету в конце месяца, если благодаря ее заботам доживет до новолунья. Медные деньги на хозяйство она брала из сундучка, варила бульон из ягнятины, обмывала рану, принесла амулет и на ночь давала маковый отвар. Он не умер к новолунью, но и не выздоровел.