Царица, разгорячась, отвечала, что сын ее не так мудр, как воображает о себе. Что вино глумливо, а сикера буйна. Потому у приближенных царя в напитках растворяется страх, и они болтают то, что в трезвом виде держали бы в тайне. Соломон рассмеялся и сказал, что действительно, говорили многое странное, чему поверить нельзя.

Госпожа меня отослала, но я принялась перекладывать шалфеем ее одежды в сундуках и из-за занавесок почти все слышала.

Соломон поведал, что Авесса, брат Иоава, командующего войском Давидовым, бахвалясь своими военными подвигами, рассказал ему на ухо про первого мужа Вирсавии, будто он не просто погиб в сражении, а военачальник приказал Авессе отступиться от него, когда он будет в гуще битвы. Соратники со стыдом оставили его одного, и враги зарубили Урию Хеттеянина. Царица заплакала и кликнула меня.

Я пришла – она сидела на полу, закрыв лицо руками, Соломона уже не было. Я хотела усадить госпожу на подушки и принести ей отвар мяты с душицей, но она сказала, что не будет ни есть, ни пить, послала меня принести пепла из очага, посыпала им голову, разодрала свои одежды и сидела так до ночи. Ночью царица разбудила меня и велела привести в ее покои Иоава, сына Цруйи. Я умоляла не посылать меня в воинский стан в темноте, но она пригрозила страшными наказаниями, и я пошла. Иоав встал с постели и следовал за мной в покои Вирсавии. Там он поднял все занавеси, так что мне негде было укрыться, и их разговора я не слышала».

После этих слов служанка убежала, сказав, что царица дожидается.

Управителю царского дома, господину моему Елихорефу, сыну Сифы. Со слов служанки Шошаны записано рабом твоим Симоном, писцом:

«Во второй день недели царь прислал справиться о здоровье госпожи, потому что она не пришла к обеду. Вирсавия не велела впускать посланного, и я отослала его без ответа. После обеда царь сам пришел в покои царицы. Она не встала и не приветствовала супруга. Даже не повернула к нему свое лицо. Царь больше обеспокоился, чем разгневался:

– Шошана, что с твоей госпожой? – спросил он меня.

Я растерялась.

– Не знаю, владыка, она так сидит уже два дня. Не ест горячего и пьет только воду. Боюсь, что захворает.

– Кто навещал тебя, Вирсавия? – обратился царь к жене.

Она не отвечала.

Царь обернулся ко мне. Я сказала:

– Врач приходил по моей просьбе.

Он смотрел сурово. Я испугалась:

– Еще заходила утром Мелхола.

Царь смотрел на меня, и я видела в лице его гнев.

– Соломон был в субботу.

– Еще!

Слезы сами побежали из глаз, я не могла укрыться от его ярости и призналась:

– Иоав…

Царь жестом выгнал меня из комнаты, и я снова смогла дышать.

Они ссорились внутри. Она кричала:

– Ты приказал! Он был настоящим мужчиной – храбрым и преданным тебе, а ты написал… Не спорь! Я видела твое письмо Иоаву.

Господин отвечал тихим голосом, не слышно было что.

Она причитала:

– Я виновата, ужасно виновата, но лучше бы он убил меня за измену, чем ты его – ни за что!

Потом она воскликнула:

– Тебе Бог доверил народ израилев, а ты что сделал с вернейшим из своих людей? Ужасный грех, такого Бог не простит!

А царь возразил:

– Урия – не из моих людей, он – хеттеянин. У них другие боги. Они язычники и чужеземцы.

Царица еще что-то говорила, но я не поняла слов, потому что и владыка наш был в гневе и заглушал ее голос своим.

Потом царь закричал на нее:

– Я тебя, простолюдинку, приблизил к себе, предпочел царским дочерям Мелхоле и Маахе, тебе мало?

И она сказала:

– Мало!

Наверное, царь ее ударил, потому что она вскрикнула, следом разбился кувшин. Давид швырнул на землю арфу, что висела на стене. Потом ходил очень быстро по комнате – я слышала шаги. А госпожа рыдала.

И тут Царь произнес:

– А если я сделаю Соломона своим наследником вперед Амнона, Авессалома и Адонии, будет достаточно?

И Вирсавия ответила:

– Да.

Владыка остался с царицей и возлег с ней, хотя она была растрепана, в разодранных одеждах и третий день без умащений и благовоний».

Прости меня, господин мой! То, что Шошана говорила дальше, я писать отказывался, но она сказала, что пойдет к царскому дееписателю Иосафату, и я осмелился. Уж лучше ты прочтешь ее дерзости, нежели царский приближенный. Она сказала:

«Господин мой, Елихореф. Я обещала доносить тебе, о чем говорят в доме слуги и гости царицы, а теперь получилось, что я подслушивала речи самого повелителя. Это тяжкое преступление. Если меня будут допрашивать, я не сумею скрыть, по чьему приказу подслушивала тайны царя израильского. Было бы хорошо, если бы меня выдали замуж и отпустили из царского дома. И я надеюсь, господин, на приданое мое ты не поскупишься».

Ушла неторопливо.

<p>Авигея</p>