Читаем Медвежий вал полностью

А время тянулось медленно. Нужно было сидеть в глубокой щели и ждать. Ждать того, что должно начаться в семнадцать ноль-ноль... Из щели был виден кусок синего-пресинего неба; тихо, как лебеди, проплывали по нему облака. Они уходили на запад, но на смену показывались другие. Странно, что мысли Зайкова уносились в будущее. Он представил, как после войны, увешанный орденами и медалями, возвратится домой, и вся семья — мать и темноглазая сестренка — встретят его. Потом придут друзья, и они, обнявшись, пойдут по городу. Но приедет ли он в родной Томск в отпуск или насовсем? «Надо непременно доучиться. Но где? В институте? После войны специальность инженера, конечно, будет очень нужна... Или пойти в артиллерийское училище, а потом в академию? Артиллерия очень интересное дело...» Мало ли что перед умается, когда надо сидеть и не мешать другим работать. Адъютант батальона в соседней щели кричит в телефон, бранится из-за каких-то данных, которые с него требуют, забывая о том, что он сидит на передовой в окопе.

Тяжелым шагом, не выпуская трубки из стиснутых зубов, прошел Медведев. Из-под пилотки по лицу стекали струйки пота. Он утомлен, ему жарко. Скользнув суровым взглядом по Зайкову, он приник к своей стереотрубе.

А Крутова еще нет, наверное, ходит, проверяет, как кто окопался и где. Интересный он человек. С ним есть о чем поговорить, но Зайкову как-то не хватало духу заводить дружбу со старшими по званию Зайкову кажется, что никогда ему не забыть ни капитана Крутова, ни других товарищей, ни того, как вместе искали Малышко, ни нынешнего солнечного дня с окопной тишиной и тревогой в сердце...

Он взял карандаш и торопливо стал записывать все, о чем думалось. Писал, перечеркивал, искал новые слова, больше подходившие к чувству, которое охватывало его, старался, как новобранцев в строй, поставить их по ранжиру. Никогда в жизни не пытался связать рифмой и пару строчек, а тут само пришло стихотворение...

Услышав голос Крутова, он аккуратно сложил листок и сунул в карман гимнастерки.

— Батарея перешла?

— Так точно, товарищ капитан. Огни подготовлены! — Зайков, улыбаясь, смотрел на Крутова, а тот, погруженный в какие-то размышления, оставался серьезен и даже выглядел от этого старше своих лет.

— Будем стоять, Дорофей Батькович!

В первый раз Крутов назвал Зайкова не уменьшительным, а полным именем, и тут, верный своей привычке иронизировать, вместо отчества сказал «Батькович...» Но Зайков умеет понимать шутки, не ему объяснять, в чем дело.

— Выстоим, товарищ капитан. Не впервой! Снарядов нам подбросили...

Но Крутов, насупившись, думал о своем.

— У тебя есть близкие? — внезапно спросил он.

— Есть, в Томске... Мать, сестра... — Зайков не понял, к чему такой вопрос.

— Я не про то... Девушка, понимаешь, такая, что не можешь про нее забыть... Такая есть?

— Такой нет, — сознался, краснея, Зайков. — Пока нет!

— А у меня есть — Лена! Хорошая. Мы любим друг друга, а вот взяли и поссорились... Так глупо, — с тоской промолвил Крутов. — Спроси сейчас, из-за чего, даже не скажешь... Может быть, с нею уже что-нибудь случилось..

— Разве она здесь?

— Да. Где-то поблизости... Тоже под Витебском!

— Взяли да помирились, — пожал плечами Зайков. — Если ссора из-за пустяков, не принципиальная...

— А если она не захочет мириться, тогда как?

— Ну уж, не захочет... Захочет, если любит! — авторитетно заявил Зайков, лишний раз подтверждая пословицу: чужую беду и руками разведу, а вот как до своей...

— Ты так думаешь? — переспросил Крутов и, приняв какое-то решение, достал из планшета открытку. Положив сумку на колени, он быстро написал на ней адрес и несколько слов: «Лена, я так виноват перед тобой! Не сердись на меня. Павел».

— На, возьми, — сказал он, передавая открытку Зайкову. — Если со мной что-нибудь... напиши, как знаешь, и вложи эту открытку. Хорошо? Обещаешь? Надеюсь, как на друга!..

— Обязательно. А это вам от меня, на память, — Зайков в порыве нахлынувших на него чувств достал из кармана только что написанные стихи и отдал их Крутову. Ему сразу же стало очень неловко, но назад не возьмешь. Впрочем, именно для него он и писал эти стихи. Первые и, может, последние...

— Вы только не смейтесь, — попросил он, заметив, что Крутов стал внимательно читать.

— Над чем же тут смеяться? — вполне серьезно ответил Крутов. — Стихи — это разговор сердца. Оно иногда требует, чтобы человек говорил красивыми словами... Особенными! Такие слова есть, я знаю. Они, как смычок по струнам, сразу трогают душу...

Крутов задумчиво прищурил глаза: