– Хорошо, когда бабушка есть. Моя нам не помогала. Вру, иногда помогала, деньгами и продуктами. Она у меня поваром всю жизнь проработала, а заработала на старости лет только грыжу. Поэтому, наверное, и стала такой. Нет, на самом деле она хорошая, – Оксана поймала взгляд женщины и смутилась, словно устыдившись дурных мыслей о собственной матери. – Её тоже жизнь потрепала, тоже меня одна растила. Папа нас бросил, когда мне было три года.

– А ваш муж?

– Какой там, – Оксана махнула рукой. – Непризнанный гений. Мы даже не расписались. Может, и хорошо, что не расписались.

– Такая наша доля, – тяжело вздохнула женщина. – Мужику что? Дело сделал и гуляй. Захотел – пришёл, захотел – ушёл. А ребёнка потом женщине на себе тянуть, всё на себе, на себе, – она похлопала себя по спине. – Тут всё, вся наша ноша. Думала, увидит, какой его дочь стала, гордиться будет и локти кусать, что рядом его не было. А он даже на похороны не пришёл.

Они замолчали.

Женщина всхлипывала, теребила в пальцах бахрому шарфа. Оксана разглядывала узоры на полу, прислушивалась к неясным голосам за дверью. Вернулся дежурный с водой. Оксана вежливо приняла кружку, но пить уже не хотелось, так и поставила рядом со стаканом.

– Вы, главное, верьте! – с жаром произнесла женщина. – Пока тела нет – есть надежда! Это я уже всё знаю, всё видела. Никому не пожелаю своего ребёнка в гроб класть. Найдут этого маньяка – не дождусь суда, своими руками ему глаза выцарапаю!

Она скрючила пальцы, словно уже держала убийцу своей Наташи за горло.

– Вы тоже верьте! – сказала Оксана. – Его обязательно найдут!

– Найдём, найдём, – вторил ей молодой дежурный.

В приоткрытую дверь выглянула Астахова.

– Зайдите, Оксана Олеговна.

– Простите, – сказала Оксана женщине, поднимаясь. – И примите соболезнования.

Слова были ничего не значащими, пустыми, как дутые стекляшки, ими не вернёшь мёртвых.

С тяжёлым сердцем Оксана закрыла за собой дверь. Отец сощурился на неё слезящимися глазами.

– Я вообще не понимаю, в чём меня обвиняют! – пожаловался он.

– Я вас не обвиняю, Олег Николаевич, – Астахова тяжело опустилась за стол. Сколько она уже не спала? Так и сидела с того вечера над бумагами, в душном запертом кабинете наедине с фотографиями мёртвых детей и кружками кофе? – Но для следствия важно прояснить ваши отношения с бывшей супругой.

– Зачем ворошить прошлое? – брюзгливо осведомился отец. – Люди сходятся и расходятся, это жизнь! А вы мне толкуете про какой-то лес, про мёртвых детей… Какая гадость! Дочкиных рассказов наслушались? Она у нас знатная выдумщица! Вы бы знали, что она в детстве фантазировала! Про человека в чёрном, про какого-то незнакомца, который увёл её с детской площадки…

– Оксана Олеговна сама расскажет, – перебила его Астахова, плеснула из графина воды, принялась зло размешивать кофе. Ложечка громко звякала о края кружки.

– Я уже всё рассказала.

– Только не о ваших детских фантазиях! – бросила полицейская. – Может, никакой Альбины действительно не было, а? Олег Николаевич уверяет, вы с детства отличались живым воображением!

– Запросите выписку из роддома! – разозлилась Оксана.

– Уже запросили.

Астахова сделала большой глоток. Вздохнула, округлив рот, по её лицу разлилась нездоровая бледность.

– Простите, – прохрипела, – мне, кажется…

Рванула ворот свитера и упала лицом в раскрытую папку. Оксана с криком отскочила, а отец метнулся к двери, требуя немедленно врача. В коридоре засуетились, забегали дежурные. Тогда по кабинету начал медленно распространяться гнилостный запах болота.

<p>Глава 15</p><p>О чернокнижии</p>

Потолочная лампа мигала, изливая желтушный свет. По стенам ползли тени. В дальнем углу храпел завёрнутый в бесформенное тряпьё бомж. Нары напротив занял паренёк неопределённого возраста, угреватый, с длинными сальными волосами. Скрестив на груди руки, подрёмывал, но нет-нет да и бросал на Белого цепкий взгляд из-под полуприкрытых век.

Изолятор временного содержания ещё не тюрьма, а на тюрьмы и клетки Белый насмотрелся: сперва в «Заповеднике» – резиденции Лазаревича, а после срыва – в колонии для таких же, как он, нелюдей. Здесь же было спокойно, тихо и малолюдно. У Белого под боком всего два соседа и много времени на размышления.

Трое погибших подростков и одна пропавшая. Белый предполагал, что будут ещё. Он чуял опасность – даже спёртый воздух изолятора казался ему разрежённым, звенел от напряжения, будто совсем рядом гудели высоковольтные провода, и волчьим глазом он видел пробегающие по стенам голубые искры – защиту от магии.