Машина неслась к нему, заваливаясь на правый бок. Дерево приближалось, увеличивалось в размерах, и Мойра с тошнотворным ощущением неизбежности осознала, что острые сухие ветки пробьют окно с водительской стороны. Она успела издать тонкий, почти беззвучный крик ужаса, и машина столкнулась с деревом. Последнее, что запомнилось Мойре – как ветви толщиной в ее руку ломятся в окно, острые края касаются кожи.

Меньше часа спустя машину обнаружили полицейские. Им было трудно поверить, что Мойра отделалась царапинами. Все крупные ветви миновали ее, лишь заблокировали в салоне.

– Ну и везучая же вы! – сказал полицейский.

«Неистощимость» не стала сенсацией, когда была опубликована в «Interzone» – в самом последнем номере из вышедших при Дэвиде Прингле, как раз перед тем, когда бразды были переданы уважаемому Энди Коксу. Но меня этот рассказ по-прежнему не отпускает. В нем сформулирована идея, вытекающая из многомировой интерпретации квантовой механики, некоторое время не дававшая мне покоя. Вы можете посмотреть, как я подхожу к ней с разных сторон в «Ангелах праха», написанных за пять или шесть лет до «Неистощимости». Что мне нравится в «Неистощимости» – и что, похоже, осталось не замеченным читателями, – так это отсутствие в ней выраженной научной фантастичности. Это можно читать как вполне реалистичную историю о человеке, который всего лишь имел весьма специфическую систему верований.

Голубой период Зимы

Спустя неделю народ начал разъезжаться с острова. Зрительские трибуны вокруг бассейна пустели день ото дня. Большие туристские корабли потянулись обратно в открытый космос. Любители искусства, комментаторы и критики паковали чемоданы по всей Венеции. Их разочарование висело в воздухе над лагуной, словно миазмы.

В числе тех немногих, кто еще оставался на Муржеке, я каждый день возвращалась на трибуны. Я смотрела часами, щурясь из-за дрожащего голубого света, который отражался от поверхности воды. Бледное тело Зимы, лежавшее лицом вниз, перемещалось от одного конца бассейна к другому так вяло, что его можно было принять за болтающийся на воде труп. Пока Зима плавал, я прикидывала, как же мне лучше изложить его историю и кому ее продать. Я попыталась вспомнить название своей первой газеты, еще на Марсе. Крупное издательство заплатило бы больше, но где-то в глубине души мне хотелось вернуться к истокам. Это было так давно… Я попросила искусственную память уточнить название газеты. С тех пор прошло так много времени… сотни лет, наверное. Но в памяти ничего не всплывало. Еще один тоскливый миг – и до меня дошло, что день назад я отказалась от ИП.

– Ты теперь предоставлена самой себе, Кэрри, – произнесла я. – Пора привыкать.

Плывущая фигура достигла дальнего края бассейна и двинулась обратно, в мою сторону.

Двумя неделями раньше я сидела в полдень на площади Святого Марка, глядя, как белые фигурки скользят по белому мрамору башни с часами. Небо над Венецией было забито кораблями, пришвартованными борт к борту. Их днища фиксировались в сияющих громадных панелях, настроенных так, чтобы не отличаться по цвету от настоящего неба. Это зрелище напомнило мне работы одного художника периода предэкспансионизма, который специализировался на обманывающих зрение перспективах и композициях: бесконечные водопады, переплетенные ящерицы. Я мысленно сформировала образ и направила запрос трепещущей поблизости ИП, но она не смогла назвать мне имени художника.

Я допила кофе и напряглась в ожидании счета.

Я приехала в эту беломраморную вариацию Венеции, чтобы наблюдать торжественное открытие шедевра, завершающего художественную карьеру Зимы. Многие годы я с интересом следила за его творчеством и надеялась, что мне удастся договориться об интервью. К сожалению, с этой же целью сюда приехали еще несколько тысяч человек. На самом деле не имело значения, сколько у меня конкурентов: Зима не давал интервью.

Официант положил передо мной на стол согнутую пополам карточку.