Читаем Матрешка полностью

Старался держаться от нее подальше, чтоб не подаваться ее музейной некрофилии, точнее некролатрии: до сих пор тосковала по матери, хоть та ее в тайге потеряла. Однажды, в каком-то провинциальном музее, она меня нагнала, когда я любовался колыбелькой, которую местные индейцы подарили новорожденному сыну губернатора, декоративно обшив ее иглами дикообразов. "Сколько зверей пошло на эту колыбельку!" - всплеснула она руками. В ответ ткнул ее в надпись "Touch with your eyes only" - в том смысле, чтоб не подключала эмоции к музейным экспонатам. Меня самого в этих музеях на пути наших странствий по Новой Англии и Атлантическим провинциям Канады неприятно как-то задевали, хоть я и не подал виду, экспонаты 50-х и даже 60-х - вот и мое время стало уже музейным.

Рыбалку ненавидела почти так же люто, как охоту - особенно после того, как в Монтоке, на Лонг-Айленде, увидела, как рыбаки вспарывают своим жертвам живот и вырывают внутренности. А один и того хуже - тут же на берегу срезал с живых рыб филе и выкидывал эти еще трепещущие обрубки обратно в океан.

В отличие от меня, Нью-Йорк не любила, вырваться из метрополиса было для нее счастьем: обложившись картами, справочниками и путеводителями, тщательно планировала вожделенные путешествия, и только road-kill, убитое на дорогах зверье, вызывало у нее такие приступы жалости и одновременно злость к человеку и всей его цивилизации, что чувствовал себя лично ответственным, хотя на моей водительской совести всего лишь один зазевавшийся енот.

В Новой Шотландии купила карту рокового острова Сабре, с именами 250 кораблей, которые здесь затонули, да еще два самолета кувыркнулись. Повесила на стену, хоть я и был против. Молча.

О ее любви к кладбищам я уж не говорю: как собачка - у каждого столба.

А патологическая страсть к деталям! Смотрим фильм про Жанну д'Арк, вот ее казнят, Лена тут же: сообщает, что при сожжении сначала лопаются от жара глаза, а ослепшее тело еще живет. В конце концов, меня стала раздражать эта ее зацикленность на чужих несчастьях, эмоциональные преувеличения - как и дурная привычка грызть ногти. "У тебя нет воображения!" - упрекала она меня, а я ей - о ее overreaction (как это по-русски?), некрофильских наклонностях и что мелодраматизация смерти есть по сути уход от ужаса небытия. "Перестань грызть ногти!" - покрикивал на нее, будто отец, а не муж. Нечто было в неведомом мне ее прошлом, что настраивало Лену на мрачный лад - откуда иначе такая пессимистическая установка на мир? Какое ни случись несчастье в этом огромном мире, все касалось ее лично, царапало ей сердце, никакого душевного иммунитета к информационному накату. Незащищенность. Одновременно - радость бытия, особенно на природе: восход и закат, океан и лес, грибы и звери - все она переживала куда более интенсивно, чем остальные. По отношению к миру вся была как восклицательный знак.

У нас все и началось с того прочувствованного сочинения про Лолиту как если бы набоковский сюжет переписал Достоевский, которого Набоков терпеть не мог. Мы стали встречаться - джентльменский набор ньюйоркских банальностей: Метрополитен Музеум, Карнеги Холл, Бродвей, "Талия" с европейским репертуаром и проч. Все для нее было внове, как губка, впитывала она в себя искусство, сопереживая, страдая, радуясь. Да я и сам скинул с плеч десятка полтора. Не знаю, кто кого больше учил, потому что на старое искусство я смотрел теперь ее юными разверстыми зеницами. Отношения наши носили платонический характер, хотя я был уже по уши. Теперь мне кажется, что и она была не совсем равнодушна к моим старомодным ухаживаниям.

Тогда как раз меня одолевали любовные сомнения - кому нужен старый хрыч! Что я могу ей предложить? Моя жизнь уже позади, в то время как у нее все впереди. Даже сексуально - наверняка, я уже физиологически ей не соответствую, выдохся, а что будет еще через пару-другую лет? Через десять лет ей все еще не будет тридцати, а мне - за шестьдесят. Для нас и время течет по разному - для меня проносится, как ракета, а для нее тащится, как арба. Помню в детстве - какой редкостью было день рождения Христа или собственный, а теперь мелькают один за другим оба: вроде бы, только что праздновал сорокалетие, а сейчас уже перевалило пятьдесят, и Христос стремительно стареет, скоро уже два тысячелетия младенчику в хлеву. В молодости можно не загадывать на будущее, но в зрелые годы, когда оно с овчинку, поневоле о нем думаешь. Короче, я не решался. К тому же, почему-то решил, что еще девственница. Понятно почему - в сопоставлении с прожитой мной жизнью, ее жизнь казалась мне такой малой, такой начальной, что временную ничтожность ее жизненного опыта я принимал за отсутствие сексуального.