Читаем Маскарад (СИ) полностью

— Значит, тебе нужен крем? — когда они жили в своем провинциальном городке, Ки всегда избавлялся от последствий воспалявшихся ранок специальным кремом, который Чжинки раздобыл у торговцев запрещенными товарами. И теперь, когда он был связан с ними лично, раздобыть это своеобразное лекарство было намного легче. — Мне попробовать его достать? — предложил старший.

— А ты можешь? — в голосе Ки хаотично сплелись сомнение и надежда.

— Могу, — кивнул Чжинки.

— М-м… Нет, не нужно, — после некоторых раздумий мотнул юноша головой и тяжело выдохнул, замерев. — Не хочу, чтобы ты снова встречался с теми людьми. А ты с ними, чуется мне, уже встречался, — он бросил подозрительный взгляд на замявшегося Чжинки.

— Мне ничего не стоит…

— Нет, я сказал!

— Хорошо, — пошел старший на попятную, дав себе слово после работы первым делом сходить в то место, где он получил груз.

— Давай, давай, — через силу помахал Ки одной рукой, удерживая другой концы простыни. — Топай на работу. Я как-нибудь сам тут разберусь.

Чжинки одарил пристальным взглядом случайно проглянувший в прорезь простыни шрам от амулета, точно призывающий выдать тайну его появления на теле брата. Он прекрасно понимал, что сам Ки, застывший на кровати, словно буддийское изваяние, не скажет ни слова и даже пошлет его с его назойливой заботой куда подальше. Затем старший уделил внимание деталям, которые возмущали все его существо, но на которые он не смел Ки указывать. Как то: его проколы, украшения в которых так и подмывало сорвать, тонкие брови, бывшие некогда такими же густыми, как и у Чжинки, или краска, не смывшаяся с глаз после вчерашних домашних экспериментов с рабочим гримом.

В который раз подивившись тому, что все они выросли настолько разными, под недовольное сопение Ки старший брат направился наконец к двери.

После того, как за Чжинки закрылась дверь, еще минут пять юноша просидел неподвижно, будто опасаясь сделать лишнее движение, а затем, убедившись, что брат действительно ушел, он с громким стоном упал спиной на кровать, понятия не имея, что с ним происходит и как с этим бороться. И отчаянно надеясь, что Чжинки, бывавший по утрам довольно невнимательным, кроме синяков и шрама ничего необычного не заметил. И ночью не услышал, если вдруг Ки изменил своим привычкам и начал ворочаться, что, судя по сбитой простыне, и случилось.

Ки чувствовал себя отвратительно. Они с Чжонхёном в его сне таким непотребством занимались, что у юноши в буквальном смысле волосы дыбом вставали. Приснившиеся ему изуверства были невероятно жестоки, однако, хуже всего не то, что Ки во всем участвовал и даже не то, что делал он это добровольно. Но извращенное удовольствие, которое юноша получал от своих действий, и последующее многократное его увеличение, когда все тот же Чжонхён едва ли не голодным зверем накинулся уже на самого Ки, подводя и хрупкое существо в своих руках и себя к грани помешательства.

Впервые Ки испытывал что-либо подобное. В юношестве он завидовал своим одногодкам, в отличие от него росшим и развивавшимся, как все нормальные дети. И даже предположить не мог, что через столько лет сам проснется с первым в жизни утренним стояком, прогрезив всю ночь совсем не красивыми девушками, но поддавшись единящему безумию и окунувшись с головой в горячую патоку, нежно оплетающую по рукам и ногам шелковой лентой тошнотворного бордового цвета.

Ки было очень сложно держать лицо перед братом, поскольку возбуждение уже достигло конечной точки, начав отдавать болью. Но Чжинки ушел, наконец-то оставив своего брата одного в темной комнате. Испытывая стыд и из-за того, что это с ним происходит в таком возрасте, и из-за того, что неуклонно встает перед глазами, Ки кончил с протяжным стоном всего лишь от одного неловкого движения рукой, подсмотренного в своем же сне. А позже он еще долго лежал, зарывшись пылающим лицом в подушку, и на все лады себя жалел. Ему безумно понравилось, ему хотелось еще, но и ему было невероятно противно. Для себя он выглядел просто жалко, свернувшись калачом посередине кровати и спрятав красное как маков цвет лицо в складках наволочки.

Верно, не стоило Ки приписывать себя к больным и махать рукой на отсутствие какого бы то ни было интереса к отношениям с противоположным полом. Очевидно, данная область, как и многие другие, тоже стала жертвой пресловутого «позже».

Сколько Ки себя помнил, он всегда отставал в развитии от своих сверстников. Позже встал на ноги, позже заговорил, позже научился читать, считать, писать. Это «позже» стало его проклятием, оно неотступно следовало за ним по пятам, из-за чего Ки не раз становился объектом для насмешек. В то время как его детдомовские одноклассники спешили жить и кидались во все тяжкие, он поневоле познавал себя медленно, шаг за шагом открывая в себе все новые стороны. А то, что не мог открыть, неохотно оставлял на более позднее время.