Читаем Маска Локи полностью

— Почему? Что, Роджер столь хороший магистр?

— Потому что Рим слишком далеко. Папа Урбан умирает. Его преемник, которым, я полагаю, будет Грегори ХIII, — не дотянет до конца года. И все последователи будут слишком заняты укреплением папства, чтобы обращать свое внимание на то, что делается за морем. Так что мы будем предоставлены сами себе.

— Папа умирает! И вы знаете, кто будет его преемником… У вас много друзей среди кардиналов?

— Ни одного.

— Так откуда вы знаете, что Грегори будет папой?

— Если бы ты так же внимательно вглядывался в будущее, как я за последнее время, то обнаружил бы, что знаешь нечто, о чем раньше не мог и подумать. Я мог бы назвать тебе по порядку имена пап вплоть до года моей смерти. Девять столетий принесут нам много пап.

— Бог мой! Вы провидец, Мастер Томас.

— Не провидец, Лео, но… Что это?

Вдалеке, там, где дорога сливалась с горизонтом между двумя холмами, появилась белая точка, поднимавшая широкое облако пыли.

— Всадник, Мастер.

Точка быстро превратилась в всадника, одетого как бедуин. Он двигался легкой рысью, направляясь прямо к ним. Амнет и его спутник натянули поводья и остановились.

— Слишком много пыли для одного всадника, — заметил Амнет.

Как только всадник их заметил, он увеличил скорость, перейдя на галоп. Утрамбованная и засохшая грязь дороги была хорошим проводником звуков: они частили и перекрывались, сообщая о том, что лошадь не одна.

Амнет инстинктивно оглянулся назад, но дорога позади них была пуста.

Не доезжая 200 ярдов, на расстоянии полета стрелы, всадник свернул влево, и из облака пыли вынырнул второй, затем третий, четвертый, пятый. Все они съезжали в сторону и резко осаживали лошадей, так что Амнет и его спутник оказались окруженными.

Резким криком один из них приказал всадникам остановиться.

— Что им нужно, Мастер Томас?

— Не знаю, но думаю, что нам придется поехать с ними.

Для воина, стратега и человека быстрого действия требования придворной жизни были утомительны. Вереница трезвых лиц, избитые восхваления, беспокойные руки и жадные глаза — все это изматывало душу и удлиняло день. Этим утром он вершил суд, выслушивая жалобы одних бедуинов на других по поводу потерянной овцы или прав на колодец. Угол, под которым падал солнечный луч через отверстие в шатре, говорил, что после полуденной молитвы прошло не менее часа. Саладин испустил такой вздох, что его мог услышать Мустафа, в ожидании стоявший за ним.

Следующими просителями были несколько бедуинов, которые приволокли пару оборванных путешественников. Один из них, по виду полукровка, упал на колени перед подушками, на которых сидел Саладин. Второй, был европейцем и, по-видимому, франком. Он остался стоять, глядя на султана сверху вниз — до тех пор, пока один из бедуинов не пнул его под коленку. Человек повалился на все четыре конечности, но не оторвал взгляд от султана.

Одежда обоих была пыльной и носила следы путешествия. Туника франка видимо когда-то была белой. Менее грязное пятно слева на груди было похоже на крест. Удаленный крест, мог быть красным. И все же это могло ровным счетом ничего не значить.

— Что за жалоба? — спросил Саладин, придав своему голосу строгость.

— О мой Господин, эти люди были найдены на дороге в Яффу.

— И?

— За эту дорогу отвечает Харис эль-Мерма. Все проезжающие по ней, должны получить наше разрешение и заплатить пошлину. Они не заплатили.

— Вы не смогли получить с них плату?

— О мой Господин, у них ничего не было.

— Совсем ничего?

— Не было денег, а оружие не бог весть какое ценное. У одного было вот это… И мужчина вытащил старый кошелек палевой кожи из-под своей одежды.

— Дай-ка его сюда, — приказал Саладин.

Бедуин передал кошелек. Внутри него был твердый кусок, похожий на камень. Султан развязал кожаные ремешки и достал содержимое. Это был кусок дымчатого кварца, гладкий, как обкатанная водой галька. Он был тяжелый и теплый, вероятно, сохранил тепло тела бедуина. Саладин рассматривал его в солнечных лучах, которые проникали через крышу шатра.

Коленопреклоненный франк судорожно вздохнул и задержал вздох.

Свет входил в кристалл и таял там, не проходя через него и не преломляясь на гранях. Что-то темное находилось в центре кристалла — пятно, которое лишало его той ценности, которую мог иметь такой большой кристалл.

Саладин опустил его в кошелек и передал бедуину.

— Отдай ему этот камень. Он не стоит денег.

— Слово моего Господина — закон.

— Я заплачу пошлину за этих двоих.

— Благодарю тебя, мой…

Саладин прервал его и повернулся к франку.

— Вы христиане.

— Я христианин, — арабский, на котором говорил человек, был таким же нечистым, как камень, но удивительно было слышать родной язык в устах европейца.

— А этот полукровка твой слуга?

— Мой подмастерье, сэр. И мой друг.

Саладин пожал плечами. Кого заботит, кому предан этот неверный?

— Что за дело у вас в Яффе?..

— Меня послал мой хозяин, чтобы выяснить спрос на лошадей… лошадиное мясо.

— Ты не похож на купца. Возможно, ты воин, судя по твоей одежде, однако у тебя не тупой взгляд. Ты был воином?

— Меня учили воинскому искусству, но я не слишком преуспел в нем.