Читаем Маска Локи полностью

Он не мог пройти через страну, где каждый поворот перегорожен. За сотни лет войны сарацины так поработали над скалами, что даже швейцарский пастух дважды подумает о восхождении. Воины Бертрана хорошо дрались верхом, хотя могли бы, ради славы, карабкаться на стены с помощью лестниц или передвижных башен. Но они никогда не согласились бы на медленную, методичную осаду с кирками и лопатами, с канатами и механизмами против неприятеля, который скатывает камни и осыпает стрелами. Бертран рассчитал, что из каждых десяти, кто пойдет на штурм, лишь двое смогут достичь ворот цитадели. То же мог просчитать и каждый его воин и отказаться от платы.

Он не мог вести осаду по всем правилам, так как не было возможности контролировать все пути в форт. Невозможно было узнать, страдает ли неприятель от голода и столкнется ли он с этой проблемой в течение года или будет смеяться над ним с высоты стен.

Он не мог найти другой путь в крепость. Возможно, туда и ведет какой-нибудь тайный ход, но узнать это можно было, лишь расспросив местных жителей, которые все были сарацинами. Возможно, за золото они могли бы ему кое-что рассказать, а затем вывести его прямо под стрелы защитников, особенно ночью.

Он не мог точно знать состояние умов в стане неприятеля — ключевой момент для всякой осады. Он мог лишь предполагать, что шейх Синан и его хашишиины не слишком-то озабочены присутствием христиан в долине.

Так думал Бертран дю Шамбор на исходе утра третьего дня осады, сидя в своем шатре и считая деньги и дни осады. Его люди были вполне довольны, кормя лошадей, точа клинки, смазывая маслом кольчуги и поедая свой рацион. Они будут делать это, пока не выйдет все продовольствие и динары, а потом они могут уйти.

И что тогда?

Первый человек умер ночью.

Бертран и его хирург поспорили относительно времени его смерти. Врач отмечал черноту крови вокруг раны на шее Торвальда де Хафло, окостенелость его конечностей, пурпурную темноту ляжек и ягодиц, которую врач описывал как просачивание крови.

Бертран возражал ему, указывая на невозможность установленного им времени смерти — около середины ночи, когда все в лагере спят. Все, кроме тех, кто стоит на страже вдоль дороги и у коновязи. Если бы какой-нибудь сарацин проник в лагерь и нанес сэру Торвальду несколько ножевых ран, тот разбудил бы всю долину шумом драки и своими пронзительными криками. Все могло произойти раньше, говорил Бертран, когда люди были заняты игрой и выпивкой. Или позднее, когда они просыпались, лязгая своими доспехами и горшками.

— Нет — возражал хирург. — Обратите внимание на расположение этих разрезов. Посмотрите на ткани вокруг раны. Удар вертикально прошел между сухожилиями и кровеносными сосудами шеи. И когда лезвие дошло до позвоночника, кровь растеклась между позвонками.

— И что же это, по твоему, означает? — хмуро спросил Бертран.

— Это не норманнский нож, с тупыми краями. Это лезвие, которым можно бриться, Господин, изготовленное человеком, который может вытащить желчный пузырь у вас из живота, а вы ничего не почувствуете.

— Итак?

— Вы же военный человек, сэр Бертран. Вы думаете сбросить человека с лошади и сбить его с ног, когда он одет в стальной шлем и кольчугу. Ассасин, убийца, который держал этот нож, знал о костях, мускулах и кровеносных сосудах не меньше хирурга. Он знал, как воткнуть кинжал — очень острый кинжал — в спящего человека, чтобы тот не проснулся.

— Но как же он проник в эту палатку?

— Он крался в тени. Он следил, чтобы не наступить на оружие, которое ваши люди раскидывают между палатками. Человек, который захочет сделать это, может двигаться, не поднимая шума.

— Домыслы, — фыркнул Бертран. Никаких сарацинов не было в лагере. Этот убийца кто-нибудь из лагеря. Может быть, у него была месть к сэру Томасу, из-за прошлых дел.

— Вы хорошо знаете ваших людей.

— Конечно. И мы лучше проведем осаду, если вы не будете рассказывать ваши сказки о крадущихся ассасинах.

— Конечно, господин, — хирург склонил голову. — Я преклоняюсь перед вашим суждением об этих вещах.

И врач покинул Бертрана дю Шамбора, чтобы приказать оруженосцам рыть могилу.

Хасан ас-Сабах полз по камням, чувствуя их подвижность и вставляя незакрепленные в сухую почву своими голыми ногами. Пальцы ног были длинные и крючковатые, и когда он поворачивал ногу, сухожилия выступали вокруг мясистых подушек пальцев. Кожа вокруг кривых и ороговелых ногтей кожа была собрана белыми полукружьями.

Сто двадцать девять лет исполнилось этим ногам. Они видели дорог, в башмаках и без них, больше чем ноги самого старого верблюда на Дороге Пряностей. Несмотря на это, ноги Хасана были ногами молодого человека, с сильной стопой, хорошо оформленными мускулами и правильно расположенными костями.

Его лицо с широкими усами и глубоко сидящими глазами, было бы лицом молодого человека, если бы не многочисленные морщины. Волосы его были толстыми и черными, вились, как у юного пастуха. Мускулы играли, когда он спускался по скалистому склону, перебирался через медленный поток по камням, пробираясь в лагерь христиан.