Читаем Маска чародея полностью

Я проснулся в кромешной тьме от удушья. Я решил, что умираю. Сон и не думал кончаться, и мне по-прежнему виделось, что отец стоит на коленях у меня на груди, обхватив мое горло своими громадными ручищами, и душит меня. Он низко склонился надо мной, и я чувствовал его дыхание, полное тлена, а он качался взад-вперед и тихо напевал:

— Я с тобой, сынок, навеки, навеки…

— Нет! Ты не можешь…

Я скатился на пол, задыхаясь и не в силах закричать, легкие мои горели, я задел стол, опрокинув его. Раздался металлический звон. Я покатился, пытаясь подняться, но снова упал — простыня обвила меня, словно саван. Почему-то мне не удавалось освободить ноги, и я пополз по комнате на руках, безуспешно пытаясь встать, и ухватился за створку окна. По счастью ставни не были заперты. Я просунул между ними голову и свесился наружу, с силой вцепившись в подоконник, и жадно вдыхал прохладный утренний воздух.

Внизу во дворе женщина негромко напевала себе нос, доставая воду из колодца. Моим первым порывом было сползти обратно в комнату, чтобы она меня не увидела; однако она уже заметила меня, но лишь улыбнулась и кивнула, продолжая петь и заниматься своим делом.

Когда она ушла, я скатился на оконный карниз и лежал там, глядя в бесконечное серо-синее небо, какое бывает только на рассвете. Совсем рядом со мной под карнизом суетились голуби, негромко воркуя. Где-то поблизости плакал ребенок. Кто-то что-то кричал. За квартал от гостиницы уличный торговец затянул свою песню. Я не мог разобрать ни слова, но тон и мотив нельзя было спутать ни с чем.

Таково было многоголосие утреннего Тадистафона — город просыпался, готовясь к дневной суете.

Должно быть, я пролежал там, опасно свесившись с края карниза, не меньше получаса, так как небо просветлело. Когда я наконец решил двинуться с места и сполз в комнату, там уже было достаточно светло, чтобы я убедился, что в комнате никого нет и что столик у кровати перевернут. Несколько мгновений я обалдело сидел под окном на полу, а затем выпутался из простыни и пополз по полу.

Рядом с опрокинутым столиком я обнаружил то, что и ожидал — отцовскую серебряную маску. Зеркальный складень исчез.

В воздухе по-прежнему стоял запах ила и разложения, но теперь я, по крайней мере, мог свободно дышать. Я подобрал с пола маску и положил к себе на колени, заглянув в пустые глазницы. Мне даже кажется, я ждал, что она заговорит со мной своим собственным голосом, а не голосом того, кто когда-то носил ее, и пообещает, что мне удастся убедить отца оставить меня в покое раз и навсегда. Об этом я мечтал сильнее всего. Как же мне хотелось стать кем-то другим или иметь совсем других родителей.

Второпях, стараясь успеть до того, как встанут слуги, я надел туфли, долго боролся с незнакомыми шнурками, стараясь завязать их как следует, и тихо соскользнул по лестнице с маской под мышкой.

Внизу в гостиной я столкнулся со служанкой — она вытирала пыль со столов. Девушка подняла глаза, но тут же поспешила их опустить.

На улице едва солнце тронуло маску, как она засветилась. Я поднял ее перед собой на расстояние вытянутой руки и поднес к лицу, но надеть не отважился. Вместо этого я побежал по лабиринту улиц, позволив свету маски вести меня. Там, где маска сияла ярче, я поворачивал, если же она тускнела, возвращался — да, конечно, это была игра света и теней, но одновременно и знаки свыше указывали мне дорогу.

Я очутился на громадной площади, которую видел накануне ночью. Теперь она была пуста, лишь несколько торговцев разбили на ней свои палатки, ватага оборванных детишек носилась от одной кучи мусора к другой, как стайка скворцов, трое или четверо пьяниц спали на скамейках, а один-единственный солдат неторопливо прохаживался перед городскими воротами, положив пику на плечо, как удочку. В центре площади возвышался грандиозный фонтан — каменный колосс, одетый в каменные листья, стоял по колено в воде и держал в руках две каменные рыбы — из их раскрытых ртов били струи воды.

Со скрещенными на груди руками, прижав к себе маску, я медленно прошел по краю площади, поначалу вздрагивая, когда эхо доносило до меня звук моих шаркающих шагов. Я направился к дальнему храму, посвященному Бель-Кемаду, Богу Смирения, который дарует прощение, приносит мир и зимние дожди. На ступенях храма отдыхали громадные стаи птиц, посланцев бога. Я осторожно прошел между ними, стараясь не вспугнуть их. Они тихо расходились в стороны, но не взлетали.

Пока я в замешательстве топтался перед массивной бронзовой дверью, рядом со мной неожиданно возник высокий тощий мужчина. Я и не заметил, как он подошел. Я повернулся и увидел необычайно гладкое желтовато-серое лицо над белой хламидой с кроваво-красными пятнами; он носил ее без пояса, и на утреннем ветру она хлопала, как парус, еще не наполнившийся ветром.

Его голос был высоким и нежным, как женский.

— Мальчик мой, пока ты не можешь войти. Еще не пришло время.

Я поднял вверх серебряную маску. Глаза у него вылезли из орбит, и он высоко и коротко взвизгнул, совсем как девчонка.

— Где ты это взял? — прошептал он.