Читаем Машина различий полностью

– Нет, Хетти.

– Не люблю фараонов. Они всегда так разговаривают, будто знают чего-то, чего ты не знаешь. И не говорят, откуда они это знают.

– Я бы мог тебе рассказать, – вздохнул Мэллори. – Даже хотел бы. Но ты не поймешь.

– Пойму, Нед, – сказала Хетти голосом тусклым, как шелушащаяся краска. – Я люблю слушать, как говорят умные мужчины.

– Лондон – это очень сложная система, выведенная из равновесия. Это как… как пьяный мужик, вдребезги пьяный, в комнате с бутылками виски. Виски спрятан – поэтому он ходит и ищет. Найдет бутылку, глотнет и отставит и тут же о ней забудет. А потом снова ходит и ищет – и так раз за разом.

– А потом у него кончается выпивка, и ему приходится бежать в лавку.

– Нет. Спиртное никогда не кончается. Есть еще демон, он постоянно доливает бутылки. Это у нас открытая динамическая система. Человек бродит и бродит по комнате вечно, никогда не зная, каким будет его следующий шаг. Совершенно вслепую и ничего не зная наперед, он выписывает круги, восьмерки, любые фигуры, какие только можно придумать, катаясь на коньках, но он никогда не выходит из комнаты. А потом однажды гаснет свет, и человек сломя голову выбегает наружу в кромешную тьму. И тогда может случиться все, что угодно, ибо тьма кромешная есть Хаос. Вот и у нас там Хаос, Хетти.

– И тебе это нравится, да?

– Что?

– Я не очень понимаю, что ты там сейчас говорил, но вижу, что тебе это нравится. Тебе нравится об этом думать. – Легким, совершенно естественным движением Хетти приложила руку к его ширинке. – Колом стоит! – Она отдернула руку и торжествующе усмехнулась.

Мэллори боязливо оглянулся. На палубе было с десяток пассажиров. Никто, похоже, не смотрел, но разве в этой темноте что разберешь.

– Ты дразнишься, – обиженно сказал он.

– Вот вытащи и увидишь, как я умею дразниться.

– Я уж подожду более подходящего времени и места.

– Вона как мужики заговорили, – рассмеялась Хетти.

Мерное шлепанье внезапно зазвучало по-иному; к нему примешался треск лопающихся пузырей. От черной воды пахнуло невыносимым смрадом.

– Гадость какая! – воскликнула Хетти, зажимая рот ладонью. – Пошли в салон, Нед, пошли, ну пожалуйста!

Но Мэллори удерживало странное любопытство.

– А что, бывает еще хуже? Ниже по реке?

– Гораздо хуже, – пробубнила Хетти сквозь пальцы. – Я видела, как люди шлепаются в обморок.

– Тогда почему паромы еще ходят?

– Они всегда ходят, – объяснила Хетти. – Это же почтовые.

– Ясно, – кивнул Мэллори. – А могу я тут купить марку?

– Внутри. – Хетти настойчиво тянула его за локоть. – И марку, и что-нибудь еще, для меня.

* * *

Хетти зажгла в крошечной, тесно заставленной прихожей масляную лампу; Мэллори, несказанно довольный, что вырвался наконец из душной жути закоулков Уайтчепела, протиснулся мимо нее в гостиную. На квадратном столике громоздилась пачка иллюстрированных газет, все еще доставлявшихся по домам, несмотря на смрад. Жирные, различимые даже в полутьме заголовки стенали об очередном ухудшении здоровья премьер-министра. Старик Байрон вечно симулировал какую-нибудь болезнь: то у него отнималась нога, то отекало легкое, то барахлила печень.

Хэтти внесла в гостиную горящую лампу, и тут же на пыльных обоях расцвели поблекшие розы. Мэллори уронил на стол золотой соверен. Он ненавидел неприятности в подобных делах и всегда платил вперед. Хетти услышала звон и улыбнулась. Потом она сбросила грязные ботинки, прошла, покачивая бедрами, в конец комнаты и распахнула дверь, из-за которой доносилось приглушенное мяуканье. В комнату вбежал большой серый кот. Хетти подхватила его на руки, погладила, приговаривая: «Соскучился, Тоби, соскучился по мамочке», – и выпроводила на лестницу. Мэллори терпеливо ждал.

– Ну а теперь займемся тобой, – сказала Хетти, встряхивая темно-каштановыми локонами.

Спальня оказалась довольно маленькой и убогой, здесь стояли дубовая двуспальная кровать и высокое помутневшее трюмо, стоившее когда-то немалых денег. Хетти поставила лампу на ободранную прикроватную тумбочку и начала расстегивать кофточку; вытащив руки из рукавов, она чуть ли не с ненавистью отбросила ни в чем не повинную одежду в сторону. Переступив через упавшую на пол юбку, девушка начала снимать корсет и туго накрахмаленную нижнюю юбку.

– Ты не носишь кринолина, – хрипло заметил Мэллори.

– Терпеть их не могу.

Хетти расстегнула нижнюю юбку, сняла ее и отложила в сторону. Ловко расстегнув крючки корсета, она распустила шнуровку, стянула его через бедра и с облегчением вздохнула; теперь на ней осталась только коротенькая кружевная рубашка.

Мэллори освободился от сюртука и ботинок. Ширинка у него чуть не лопалась. Очень хотелось выпустить зароговевший орган на волю, но при свете было как-то неудобно.

Хетти с размаху запрыгнула на постель, громко скрипнув пружинами. Мэллори не мог позволить себе такой порывистости; он осторожно присел на край кровати, насквозь пропитанной запахами апельсиновой туалетной воды и пота, аккуратно снял брюки и «неупоминаемые», сложил их и положил на стул, оставшись – по примеру хозяйки дома – в одной рубашке.