Читаем Машина различий полностью

– Нет, благодарю вас.

Когда они остались одни, Уэйкфилд шумно вздохнул:

– Кой черт, Олифант. Я же ясно поставил условия.

– Вы не могли бы уточнить, Эндрю, что это вас так напугало?

– Разве это не очевидно?

– Что – очевидно?

– Лорд Гальтон спелся с вашим проклятым Эгремонтом. Он главный покровитель «Криминальной антропометрии». Всегда им был. Фактически ее основатель. Может быть, вы не знаете, что он – кузен Чарльза Дарвина и имеет большое влияние в палате лордов.

– Да. А заодно и в Королевском обществе, и в Географическом. Я прекрасно знаком с лордом Гальтоном, Эндрю. Он носится с идеей разводить людей, как герефордских коров.

Уэйкфилд положил нож и вилку.

– «Криминальная антропометрия» практически подмяла под себя бюро. Можно считать, что теперь Центральное статистическое бюро находится под контролем Эгремонта.

Олифант молча смотрел, как верхние зубы Уэйкфилда нервно покусывают нижнюю губу.

– Я только что с Флит-стрит, – сказал он наконец. – Вам не кажется, Эндрю, что за последнее время уровень насилия в обществе, вернее сказать, уровень непризнанного насилия поднялся до высот совершенно необычайных? – Олифант извлек из кармана «баллестер-молину» и положил ее на стол. – Возьмем, для примера, этот револьвер. Его может получить в свои руки практически любой желающий. Испанское изобретение, франко-мексиканское производство. Как мне сообщили, некоторые из его деталей – пружины и прочая мелочь – делаются у нас в Британии и доступны на открытом рынке; в результате бывает довольно сложно разобраться, откуда конкретно поступает подобное оружие. Символично для нынешней нашей ситуации, как вы думаете?

Уэйкфилд побелел как полотно.

– Кажется, я расстроил вас, Эндрю. Вы уж меня извините.

– Они… они сотрут нас. – Голос Уэйкфилда срывался. – Мы перестанем существовать. Не останется ничего, доказывающего, что кто-то из нас вообще существовал. Ни корешка чека, ни закладной в Сити-банке, ни-че-го.

– Вот о том я и говорю.

– Да оставьте вы этот свой высокоморальный тон, – взорвался Уэйкфилд. – Разве не ваша компания все это и затеяла? Исчезновение людей, уничтожение досье, стирание имен и индексов, события, подредактированные в угоду каким-то там целям… Нет, не вам говорить со мною в таком тоне.

Возразить было трудно. Олифант тронул револьвер на столе, встал и, не оглядываясь, вышел из зала.

– Прошу прощения, – обратился он в мраморном вестибюле к красноливрейному рассыльному, который выуживал окурки сигар с присыпанного песком дна мраморной урны, – не могли бы вы помочь мне найти контору управляющего?

– Легко, – с американской фамильярностью ответил лакей и повел Олифанта по увешанному зеркалами и уставленному фикусами коридору.

Пятьдесят пять минут спустя, обойдя все помещения клуба, просмотрев фотографии ежегодных «взбрыкиваний» членов «Лэмбса»,[18] написав кандидатское заявление и заплатив весьма солидный (невозвращаемый) вступительный взнос переводом со счета в «Национальном кредите», Олифант дал набриолиненному управляющему фунтовую банкноту, пожал ему руку и изъявил желание покинуть клуб через самый незаметный черный ход.

Таковым ходом оказалась дверь из буфетной, которая – как он и надеялся – открывалась в узкий грязный проулок.

Через четверть часа он стоял у стойки переполненного трактира на Бедфорд-роуд, перечитывая текст телеграммы, которую некая Сибил Джерард отправила однажды Чарльзу Эгремонту, члену парламента, проживающему в Белгрейвии.

– Умерли мои мальчики, оба умерли, в Крыме этом проклятом, заболели и умерли, сквайр, вот и все – телеграмму мне прислали, вот и все.

Олифант спрятал бумагу в портсигар. Поглядел на мутное отражение своего лица в цинковой стойке. Поглядел на пустой стакан. Поглядел на женщину, замызганную пьянчужку с багровыми, покрытыми вековой патиной грязи щеками, на лохмотья, чей цвет не имел названия.

– Нет, – сказал он, – это не моя трагедия.

– Мой Роджер, – говорила женщина, – он так там и остался. И малыш Том тоже. И ни лоскутка не прислали, сквайр, ни одной долбаной тряпки.

Олифант дал ей монету. Женщина пробормотала нечто вроде благодарности и ушла вглубь зала.

Пожалуй, он достаточно запутал свой след. На какое-то время. Стряхнул хвост. На какое-то время. Пора искать кеб.

В туманной пещере огромного вокзала тысячи голосов смешивались воедино, составляющие элементы языка превращались в звуковой аналог тумана, однородного и непроницаемого.

Олифант неспешно подошел к кассе и попросил билет на десятичасовой вечерний экспресс до Дувра, первым классом с плацкартой. Кассир вложил его пластинку «Национального кредита» в аппарат и с силой опустил рычаг.

– Прошу вас, сэр. Плацкарта на ваше имя.

Поблагодарив кассира, Олифант перешел к другому окошку, где вновь предъявил пластинку.

– Я хочу заказать одноместную каюту на утренний пакетбот до Остенде. – И вдруг, уже убирая билет и пластинку «Национального кредита» в бумажник, попросил еще билет второго класса на полночный паром до Кале.

– То есть сегодня ночью, сэр?

– Да.

– Это будет «Бессемер», сэр. На «Национальный кредит», сэр?