Ранним утром, три дня назад, Пьер с безумными глазами бегал по дому и во всю глотку орал: «Дьявол! Его убил дьявол!» На крик сбежались слуги, маркиза, встревоженная поведением старого слуги, вышла из спальни, чтобы разобраться, в чем дело. Пьер бессвязно кричал и размахивал руками, показывая в сторону комнаты Поля. У Женевьевы от страха подкосились ноги, она сразу поняла, что случилось непоправимое. Верить в это не хотелось, но внутренний голос разрывал душу на части страшными предчувствиями. Обливаясь холодным потом, маркиза зашла в комнату к сыну, и несколько мгновений показались ей вечностью.

В центре неровно начертанного круга, освещенный мерцанием догоравших свечей, лежал ее маленький Поль с немыслимо вывернутой головой и тихой улыбкой. Ни страха, ни разочарования не читалось в его полуоткрытых глазах. Казалось, что он просто спит, и только неестественное положение тела опровергало это предположение.

Свидетелей этого ужаса оказалось много, и весть мигом разлетелась по округе. Мадам де Обинье пришлось приложить немало сил и золота, чтобы замять эту странную историю. Она не могла позволить, чтобы тело ее несчастного сына покоилось за оградой церковного кладбища.

Маркиз, узнав о смерти сына, тут же превратился в каменное изваяние с белой головой. Женевьева держалась из последних сил, ей нужно было похоронить Поля, и еще она знала, что мужу необходима ее поддержка.

Филипп рыдал и бился в истерике, а потом и вовсе впал в забытье. Доктор Самуиль метался между ним и маркизом. Но мадам и сама оказалась не железной, ее силы ослабевали с каждой минутой, и вот теперь в помощи нуждалась и она сама. Выполнив свой последний долг, маркиза легла в кровать, отказавшись от еды и питья. Рядом с ней остались только слуги и доктор, ибо остальные члены семьи нуждались в помощи не меньше, чем она.

– Мадам, давайте я поправлю вам подушки, – суетилась Луиза, миловидная, добрая девушка, недавно принятая на службу. – Шарлотта сварила бульон, вам обязательно нужно сделать хотя бы пару глотков.

Маркиза невидящими глазами смотрела мимо нее. «Пять детей, я похоронила пятерых детей. Как я убивалась, когда умер Луи, мой первенец, а потом нескончаемый поток счастливых рождений заканчивался горечью похорон. Я стала привыкать, если только к смерти можно привыкнуть. Но Поль! Четырнадцать лет счастья! Как мне жить без него? Прошу тебя, господи, забери меня к себе, я хочу вновь обнять моего мальчика. Ты знаешь, господи, как я горевала о потере своих детей. Но Поль, он подарил мне столько лет счастья, он был такой милый, ласковый и такой развитый для своего возраста. Нет и не было ни единой минуты, чтобы я не думала о нем».

– Прошу тебя, господи, позволь мне вновь встретиться с ним, – маркиза не заметила, как начала говорить вслух.

Луиза смахивала слезы, не в силах найти слова утешения. В спальню неслышно вошел Филипп.

– Мадам, прошу вас, не умирайте, не оставляйте меня! – мальчик встал на колени возле ее кровати. – Все люди, которых я любил, покинули меня. Неужели я так плох, что от меня нужно бежать?! – он почти кричал. – Неужели я не достоин любви?! Если и вы покинете меня, то мне тоже незачем жить!

1986 г. СССР. Москва

Нина Сергеевна перелила уже остывший суп в стеклянную банку, отдельно она завернула телячьи котлеты и любимые Феденькой пирожки с картошкой.

– Мам, ты опять? – на кухне появилась дочь и укоризненно посмотрела на нее. – Он уже взрослый человек, пусть сам себе готовит!

– Он не умеет, – мать взяла пластмассовую крышку и плотно закрыла банку.

– Пусть учится. Зачем ты его балуешь? – злилась Светка.

– Я балую вас обоих, – женщина с нежностью посмотрела на дочь. «Красавица!»

– Нет, была бы хоть какая-нибудь благодарность, а он же хам! Просто хам! – прокурорским голосом вещала девушка.

Нина Сергеевна присела и осторожно посмотрела на дочь.

– Ты знаешь, мне кажется, он так защищается.

– От кого?!

– От мира, от людей. Мне почему-то думается, что он до сих пор тяжело переживает разлуку с этой девочкой, Машей.

– Мам, не говори глупости! Он даже о ней не вспоминает.

– Тут ты не права. Не говорить – это не значит не помнить, – на глаза набежали слезы.

– Мам, ну все, – Светка бросилась к матери. – Только не плачь, а то и я вместе с тобой.

– Не буду, – Нина Сергеевна тихонько вытерла мокрые глаза.

Грусть от одиночества Федор заполнял новым потоком «морковок», единственное, за чем он тщательно следил, – чтобы девушка не ночевала у него две ночи подряд. Если она появлялась опять через какое-то время в калейдоскопе длинных ножек и чувственных губ, Федор считал это появление за новое знакомство. Он не мог себе больше позволить хоть к кому-либо привязаться, хоть кого-либо пустить на порог собственной жизни. Недостатка в «морковках» он не испытывал. Его совместные с Машей познания любовной премудрости снискали ему славу умелого любовника. Да он и сам не останавливался на достигнутом, воспринимая очередную «крошку» как снаряд для тренировки.