Татьяна оказалась права, жизнь более-менее налаживалась, психологический барьер временного пребывания рухнул, многочисленные командировки по стране и за рубеж не давали скучать и раскисать, вселяли надежду. Матвей побывал во многих европейских государствах, принимал иностранных гостей, а однажды совершенно неожиданно на два дня в Москву прилетел Лео, он вызвался лично доставить дорогое ювелирное изделие для жены крупного кремлевского начальника. Братья не могли наглядеться и наговориться, не спали, бродили по ночной Москве вдоль Тверской, не обращая внимания на одинокую машину, кружившую вдоль их пути туда-сюда, «ночью все машины серы». Это отпоется Матвею на очередной партийной чистке буквально в следующем году. Брат никак не мог взять в толк, почему они не могут вернуться.

В тридцать третьем году появилась возможность перейти из Союзпушнины в Совфрахт, «наш американец» зарекомендовал себя отличным специалистом, умеющим приносить деньги в казну, работа в Совфрахте предполагала длительное пребывание за границей, комиссариат внутренних дел не возражал, но потребовал положительного решения партийной организации. Бюро ячейки на заседании от двадцать восьмого декабря постановило: от дачи рекомендации отказаться в связи с антипартийными действиями и нарушениями партийной этики товарища Здановича, выразившимися в сокрытии настоящей профессии матери (не кустарь-хлебопек, а хлебная торговля), в использовании служебного автомобиля в личных целях для встречи с братом-американцем, в приобретении одежды за границей, в отказе сообщить сведения личного характера о бывшем сотруднике, а ныне осужденном по политическим статьям его заместителе Петерсене. Кроме того, Зданович позволял себе ненормальные отношения и критику в адрес заместителя председателя правления и партийного бюро. Надежда на возвращение рухнула окончательно.

Татьяна радовалась наступившему в семье покою, старалась уделять побольше внимания своим мужчинам, перестала переживать из-за частых мужниных командировок, потому что не стоит ревновать к мифическим красавицам, муж приезжал выжатым как лимон и даже, казалось, иногда терял свой лоск и блеск любимчика женщин. Когда старшему сыну исполнилось девять, в доме появился новый орущий комочек, Левушка, заполнивший мамино сердце любовью и нежностью на всю жизнь.

Серафима

Осенью тридцать восьмого на пороге квартиры в Мамоновском переулке возник Павел. Он быстро прошёл в комнату, благо их «апартаменты» были первыми от входной двери.

– Паша, что ж не предупредил? Я бы пирожков испекла.

– Сима, причём тут пирожки? Можно я перекантуюсь у вас несколько дней? Посплю рядом с мамой за занавеской.

– Зачем же за занавеской, я поставлю тебе раскладушку рядом с Рэмом. Тебе собрать поесть? И расскажи, что случилось.

– Да, собери, что можешь, не ел сутки. А расскажу, когда дети улягутся. Можно в ванную, ополоснуться? Полотенце дай.

– Так сейчас и улягутся. Неля, уложи Инночку ко мне, сама умойся из ведра над горшком и ложись. Рэм вернётся и ляжет к себе позже. Ванну можно будет через полчаса, по графику. Сегодня не наше дежурство по квартире, так что я свободна, пока постелю тебе. Выгляни, если туалет не занят, можешь воспользоваться и прихвати туда газеты. Я их уже обработала.

 Все знали, что из газеты надо вырезать портреты руководителей государства, прежде чем использовать их по назначению. Ещё одной традицией в огромной квартире был парад ночных ваз по утрам. Жильцов на один унитаз приходилось более чем достаточно и наличие в комнатах этого важного предмета, а то и двух, говорило о практичности обитателей.

С тревогой выслушала Серафима рассказ о злоключениях бывшего мужа. Как ему позвонил друг из района и шёпотом рекомендовал быстренько уматывать туда, откуда приехал. Как Павел вынул из сейфа именной браунинг и деньги, лежащие "на всякий пожарный" случай, сбросил пиджак и галстук и надел телогрейку, в которой ездил по районам, кепку и сапоги и вышел чёрным ходом из здания обкома. Позвонил беременной Паше и велел не дёргаться и не паниковать, пока он через некоторое время не объявится. Если что, молодая жена оставалась не одна, а с матерью, ставшей третьим членом их семьи. Он сел в проходящий поезд, не в привычное купе, а в общий вагон и затерялся там среди умученных пассажиров. В Москве он надеялся найти своих друзей по Коминтерну и спрашивал Серафиму, не знает ли она, кто здесь, а кого уже и нету. Сима слушала и переживала. Не за себя, за него, любимого и проклятого.