Читаем Марс, 1939 полностью

Полета… Если сравнивать, то не с космическим. Так, одинокий кукурузник выруливает на взлетную полосу деревенского аэродрома, козьего выгона. В небесах МиГи, «Миражи», «Вулканы» и прочая элита блюдет весьма вооруженный нейтралитет, и на тебе – одномоторный самолетишка технологии «рус фанер», видимый всем и вся, готовится, как Дон Кихот, ринуться на ветряные мельницы.

Только это не ветряные мельницы.

И он не благородный идальго.

Четыре часа пополудни. Прекрасное время. Промышленные потребители электроэнергии отключаются постепенно, и турбины-генераторы крутятся в своих статорах, отдыхая перед вечерним пиком нагрузки. Пульс страны приближается к заветным пятидесяти герцам в секунду ровно – подавай надежду, что больная выкарабкается из кризиса.

Он попрыгал по траве, разминаясь, и начал одеваться. Или правильнее – облачаться? Рядиться?

Шматок сала, кусочек хлеба, луковка – обед. О бедном гусаре замолвите слово…

Он вытер крошки с подбородка, вытряс подстилку и, сложив тщательней, чем парашют, поместил в специальное отделение рюкзака. Они все специальные – отделения, карманы и кармашки, для средства «реди», моет без воды, для аптечки, жестяных колокольчиков и стеклянных бус – меновая торговля для охочих до них туземцев, и проч. и проч. и проч.

Что рюкзак полегчал, незаметно, хотя хлеб, сало и лук перемещены из него в желудок. Двести пятьдесят граммов. Тысяча триста калорий. Можно вскипятить ведро воды.

Тропа покинула аллею, стала забирать вправо, терновые кусты расступились, выпуская, он последний раз набрал ягод, на память о старом тракте, и хватило памяти на час пути. Тропа видна плохо, стирается от времени, ползучие побеги трав сшивали ее края.

Солнце светило в спину, и видно было далеко, ясно. Буйная, совсем одичавшая лесополоса шла поперек поля, начинаясь и кончаясь за горизонтом, каждые полверсты прерываемая короткими просветами, оставленными для дороги, по которой полуторки возили бы стопудовые урожаи на разукрашенную флагами весовую.

А и возили – наперегонки, состязаясь с соседней бригадой, на ходу, за баранкой подсчитывая тонны, километры и литры, загадывая, что привезти из города, куда, как победителей, пошлют лучших из лучших на выставку.

Других полос, поперечных становой, раз – и обчелся. Не успели насадить. Три П. План преобразования природы.

Тропа прошла сквозь полосу, теплую, порозовевшую под низким солнцем. Дубы насажаны тесно, доминошными пятериками. Теория внутривидовой помощи. Дружная сплоченность коммуналки.

Шел бесконечный раунд схватки – кто сильнейший, кому жить. Деревья душили друг друга, уродуя и уродуясь сами. Если заснять лесополосу во временном масштабе «минута = год», фильм получится не для слабонервных, куда кэтчу и карате.

Но листья шелестели мирно, разуверяя в самой возможности вражды и недоброжелательства.

За лесополосой – та же пустошь, невысокая чахлая трава. Холодная земля. Скупая.

Хутор оказался большой бревенчатой избой-пятистенком, с амбаром, хлевом, парочкой косых сараюшек, летней кухней под навесом, банькой, клозетом. Повыше, шагах в тридцати, – журавль колодца.

На длинном ремне, привязанном к вбитому в землю железному колышку, кругом выстригала траву коза, а маленькая козочка, свободная и вольная, бегала рядом, как цирковая звездочка, бодая невыросшими рожками невыстроенный барьер арены.

Вытягивая ведро из колодца, он вздохнул. Водичка стоит больно высоко, мутная, придется обеззараживать. Где вы, хрустальные ключи?

– Милок! Эй, милок!

Ведро едва не сорвалось вниз. Он оглянулся.

– Ты колодезную воду не пей!

Ну, если это одинокая баба Аня, то не такая она и старенькая. За шестьдесят, правда, но жизненной силы на двух тридцатилетних хватит.

– Что так? Теленочком стану?

Хуторянка, не сходя с крыльца, замахала руками:

– Гнилая она. Иди сюда, у меня вода криничная, а колодезная разве на стирку годится да на полив.

Он подошел. Огород маленький, но ухоженный, сорняков не видно. Зато цветов – от табака до георгинов. Красота.

Хуторянка спустилась навстречу, подошла к летней кухоньке, открыла большой, литров на пятнадцать, металлический бак-термос, зачерпнула висевшей на гвозде кружкой:

– Пробуй!

Петров пригубил. Вода и вода. Холодная. Сейчас вкуснее станет. Он скинул рюкзак, вытащил плоскую фляжку:

– Монастырский бальзам, – плеснул совсем немного, с чайную ложечку, и коричневый дым заклубился, расползся по кружке.

– Хотите?

– Не, стара я бальзамы пить. Спиртное, чай?

– Уж и стара. – Петров покачал кружку. – Лет шестьдесят?

– Семьдесят один, – гордо ответила хуторянка.

– Не страшно одной на хуторе?

– Бог от болезней боронит, руки-ноги служат. Опять же, из района нет-нет да и навестят, из собеса.

– По этой тропке? – Он отпил желтоватую смесь. Ничего букетец, терпимо.

– Ты, милок, из Глушицы пришел?

– Из нее.

– А если из Богданова, центральной усадьбы, то прямая дорога есть. В сухую погоду доезжают. Хлеба привозят на месяц, крупу, керосин. Уголь на зиму. Мне положено как фронтовичке. Сам-то что здесь потерял?

– Турист. Люблю тишину.

– Ты садись, сидя пьется лучше. – Она пододвинула табурет. – Тишины здесь полно, мешками бери.