Читаем Марс, 1939 полностью

Петров накинул крючок. Паркетины шершавые, занозистые.

Контора – кирпичный одноэтажный домик, крашенный зеленой краской, полопавшейся и свисавшей лохмотьями. Золушка после полуночи. А иного времени у нее и не было.

Небольшая железная мачта, оборванный тросик спутанным клубком валялся в стороне.

Табличка у мачты: «Наши маяки», и рамка, в которую поместилась бы фотография девять на двенадцать, но никто не потрудился ее вставить.

Перевелись маяки. Вымерли. Как без них в бурном море?

Петров потрогал колесики блока. Приржавели намертво.

Дорога привела к самому крылечку конторы.

Окна тоже – нараспашку, и та же марля вместо занавесок.

Изнутри – редкие удары пишущей машинки.

Петров отвел краешек марли.

В профиль к нему за столом над клавиатурой огромной «Листвицы» колдовала тучная блондинка, давно, впрочем, не крашенная, а глубже, у стены, писала в толстую книгу другая, близняшка первой, – одинаковые формы, одинаковое платье, только волосы подлиннее.

Остальные столы пустые.

Сидевшая за машинкой наконец заметила его:

– Гражданин, вам кого?

– Мне? Почтовый ящик, письмецо опустить.

– Ящик сбоку на стене. Почта у нас по четвергам бывает, раз в неделю, раньше не вынут.

– Четверг – хорошо, завтра.

– Ой, правда. Как быстро время летит, Зина!

Близняшка оторвалась от писания:

– Вы к нам по делу?

– Не в окошко бы говорил, кабы по делу, – рассудительно заметила машинистка.

– Мимоходом я, – подтвердил Петров. – Путешествую по кондовой России. А чего это вас, девчата, всего две?

– Заведующая на совещании в районе, Клавка в декретном, Нинка тоже, а Мария Ефимовна в больнице на операции. – Машинистка подула на указательные пальчики. – Устала.

– Вы, значит, для удовольствия сюда забрели. – Зина казалась суше, строже машинистки.

– И сюда, и дальше пойду.

– Отпускник, наверное?

– Так точно.

– А мы на работе, между прочим.

– Намек понял, исчезаю. Скажите, на хутор Ветряк по этой тропинке идти?

– Правильно. – Зина внимательнее всмотрелась в Петрова.

– Вы бабы Ани сын или внук будете?

Машинистка общалась с Петровым охотнее товарки. Ясненько, пальчики свободные, а у Зины на безымянном обручальное колечко. Да не колечко – кольцо, граммов десять, бочоночек на треть фаланги.

– Нет, просто ориентир. Я в Курносовку пробираюсь.

– Жаль, – огорчилась машинистка. – Она ждет-ждет, когда за ней родные приедут. Тяжело ей.

– Нет, – повторил Петров и, опустив занавесь, двинул вдоль стены.

За обнаженным из-под штукатурки углом и правда прикреплен был почтовый ящик, синий, с красивым, хотя и облезшим немного гербом. Рядом – плакатик. На грубой желтой бумаге. «Обезвредить преступников». Он вчитался. Разыскиваются бежавшие из тюрьмы, три человека, описание, приметы… Обо всех подозрительных немедленно сообщить в ближайшее отделение… За информацию, ведущую к поимке, – вознаграждение. Фотографий нет.

Петров достал из кармана гимнастерки сложенный пополам конверт, перегнул, расправляя, и опустил в щель. Письмо упало, слышно ударясь о дно. Одно.

Каламбур не веселил.

Деревня Глушицы. По данным переписи, бестолковым и путаным, где человек считался дважды, и как житель деревни, и как колхозник колхоза «Победа», деревня насчитывала семьдесят шесть человек обоего пола. Да когда она была, перепись. С той поры не уполовинилось бы население. Разве что Нинка да Клаша – надежа наша.

На хутор Ветряк вела не тропа – аллея. Старые ветлы, растущие уже книзу, стволы толстые, узловатые, с огромными дуплами, часто и обломленные, торчали к небу иззубренными стволами разорвавшихся гаубиц. Тропка бежала по левому краю аллеи, а правый порос терновником, разросшимся до середины просвета. Петров набрал пригоршню ягод и ел – по одной на каждый десяток шагов, потом – полусотню, а после и всю сотню. Ягоды, покрытые сизой патиной, вязали рот. Молчание – золото.

Уродился терн, однако.

Солнце поднялось выше, и, хотя деревья прикрывали тропу коротенькой тенью, стало жарко.

Время большого привала.

Он выбрал тень погуще, снял рюкзак, вытащил камуфляжное полотно, постелил на траву. Сапоги, не купленные, конечно, а заказанные, тачал ас из асов, дороже мотоцикла, – в сторону, портянки – на ветки куста, ремни, гимнастерку, галифе – все долой.

Навернув на себя теплую сторону подстилки, он уснул.

2

Разбитость, слабость, дрожание мыслей – эти обыкновенные последствия дневного сна отсутствовали. Приятно. Но сколько долгих тренировок понадобилось. За то же время можно выучить китайский язык, северный диалект, или пройти полный курс игры на аккордеоне – увы, не быть ему «всегда желанным в любой компании», как уверял самоучитель. Большая растрепанная книжка, мягкая обложка – красавица с пальчиками, занесенными над клавишами «Вельтмейстера». Валяется где-нибудь на антресолях в коробках нераспакованных вещей.

Он сел, пошевелил пальцами ног. Прекрасно слушаются. Двадцать пять секунд полета, все системы функционируют нормально.