Читаем Марс, 1939 полностью

Дирижабль, впрочем, был гражданский, маленький «локхид». Зато стюард – еще один сержант. Говорить ни о чем не хотелось, и Семен был благодарен мэтру за то, что тот разложил за столиком несколько листков исписанной бумаги и погрузился в них. Интересно, он действительно работает, или – так? Самому Семену требовался внутренний покой, без него и в полной тишине в голову не приходило ничего, стоящего больше «острой собаки». Ладно, скоро у него внутреннего покоя будет много. Бочки. Он посмотрел из иллюминатора вниз, слева виднелась Атлантика, но солнце било в глаза, и он задернул шторку.

– Прохладительное, сэр? – Стюард, наверное, гадает, что это за шмендрик такой пробрался на борт.

– Воды. Со льдом.

Стакана хватило до самого Вашингтона: летели они быстро, а пил он медленно. Никогда не думалось так славно, как сегодня. Прямо бери у мэтра бумагу и пиши. Исторический манускрипт, нечто вроде великой теоремы Ферма.

С изумлением Семен осознал, что спокоен на самом деле, причем спокоен не обреченно, «чему быть, того не миновать», но спокойствием уверенного, сильного человека.

13

Пахло кухней.

Гагарин помнил, как поначалу это поражало его, даже оскорбляло – встретиться с постылым запахом здесь, в кабинете, куда он еще и сейчас входит с опаской и настороженностью. Кухонный чад навсегда въелся в него, с детства – жареная рыба на дешевейшем постном масле, тушеная капуста, вареные потроха как праздник, он бежал и детства, и бедности, поднялся высоко, для прачкиного сына невероятно высоко, и на самой вышине – здрасьте! Правда, слышен был запах редко, только при каком-то особенном восточном ветре, расстраивающем сложную систему вентиляции, да и ароматы были совсем иные, деликатные, рябчики и деволяи, а если рыба, то нельма или стерлядь. Однако будь премьером он, Гагарин, – либо кухню бы перенес, либо кабинет свой. Но нынешнему гастрономические флюиды, похоже, нравились, возбуждали вкус к жизни, подсознательный аппетит. Про подсознательный аппетит Гагарин прочитал недавно, у него было заведено перед сном просмотреть одну-две книжки из запрещенных, порой он делал выписки, заучивал слова, флюиды, например, запоминал мысли, иногда дельные, чаще забавные или откровенно глупые, но при случае годились для разговора с дамами. Натурального аппетита у премьера не было. Давала знать сытость в двенадцатом колене, требуя нового, в поисках которого подстегивали себя кто чем – кокаином, девочками, даже черной работой: землю пахали, дрова кололи.

Дверь, неприметная, негордая, приоткрылась, премьер с конфузливой улыбкой вернулся в кресло. Хорошая звукоизоляция – ничего не слышно. Дюжину раз, небось, дергал цепочку унитаза. Медвежья болезнь. Эдак премьер самоликвидируется к утру – путем утекновения в канализацию.

– Вы… Вы, я надеюсь… уверен, проверили все, до последней мелочи? – Тревожные интонации не обманывали Гагарина. Прикидывается, прикидывается премьер овечкой, играется.

– Да, Михаил Владимирович. Всё до последней. Разумеется.

– И… И никаких задоринок, шероховатостей?

– Не больше, чем требует человеческая натура. Все идет своим чередом. – Гагарин старался не раздражаться. Даже здесь, в знаменитом блиндированном кабинете премьера, трижды защищенном от любых надзирающих устройств, его собеседник норовил говорить обиняками, будто от этого что-то менялось.

– Соответствующие учреждения готовы к напряженному труду. После сегодняшнего выступления Вабилова мы поработаем с нашими умниками, – собственно, работа уже началась…

– А если выступления не будет?

– Будет. Впрочем, это непринципиально. Просто – штрих, деталь для убедительности. Другое дело – царская фамилия…

– Да, я как раз хотел уточнить, – поспешил перебить его премьер, – вы по-прежнему рассчитываете, что чистка авгиевых конюшен будет способствовать… Э-э…

– По крайней мере, подрéзать крылышки кое-кому не помешает.

– Много крылышек.

– Сколько потребуется, столько и подрежем. Вместе с головами.

Гагарину надоело вытанцовывать пируэты. Сам бы он не скоро решился на такое – если бы решился вообще. Премьер дал идею и добро, самому Гагарину оставалось либо согласиться, либо восстать против премьера, а следовательно, против всего правительства. Больно и бесполезно. Но теперь этот чванливый вельможа представляет все как идею Гагарина. И не то чтобы пытается дистанцироваться на случай провала – кого-кого, а премьера он, Гагарин, переживет, пусть на час, а переживет. Нет, это – для истории, Истории с большой буквы. О суде потомков тревожится.

– Пожалуй, я пойду. – Жалко стало потерянного времени. – Завтра в это время все кипеть будет, бурлить, клокотать, но нынче – покой. Тишь и благодать показывать нужно миру.

Премьеру слова Гагарина пришлись по душе. Вскочил, попрощался почти по-дружески, до дверей проводил. Так в сортир вернуться не терпится?