Читаем Марс, 1939 полностью

Спал я и эту, и последующие ночи крепким сном честного трудящегося. Если что и снилось, то поутру забывалось сразу и начисто. Тонны, километры и барыши вытеснили туманные предчувствия.

Тем не менее на десятое июля я никаких иных дел, кроме эвакуации Петькиной практики, не планировал. Маленько передохну.

Сушь стояла большая, не даст Бог в ближайшее время дождичка, великой будет. Крестьяне тревожно смотрели на небо, на поля, да и мне радоваться нечему. Воздух возить, как не уродится ничего? Правда вечером обещали – идет! Циклон из Атлантики! А сегодня должен быть крестный ход.

Дождя!

Такими вот мыслями я отвлекал себя всю дорогу. Это я позже понял, что отвлекал, тогда казалось – реальные заботы реального работяги.

Речушка обмелела, вода спала на треть, но оставалась чистой и прохладной. Никакого желания купаться не было. Хотелось поскорее вернуться и заняться обычными, повседневными хлопотами.

Мусору в лагере поприбавилось, но никто меня не ждал. Я-то надеялся, что все готово, собрано, сложено, упаковано, а – зря. И никого нет. Я посигналил, гудок у Чуни громкий, но никто не спешил ко мне с извинениями или объяснениями. Заработались, да? Раздраженный, я пошел туда, откуда в прошлый раз доносились голоса практикантов. Если они думают, что у меня других дел нет, кроме как мотаться на край глухого района, то ошибаются. Пусть ищут другого извозчика.

За деревьями, в низине, лежало кладбище. Старое, давно заброшенное, непомерно большое для крохотной деревеньки. Я спустился, подошел ближе. Вот она, практика. Словно кроты изрыли – тут и там виднелись кучки земли, дыры, идущие вглубь, вниз – прямо над могилами. А некоторые и вообще выглядят разрытыми. Образцы почв. Однако…

Я побродил между рядов могил. Большинство – самые скромные, но встречались и мраморные плиты, настоящего мрамора, не крошки. Правда, старые, еще дореволюционные. Как не украли? Народ нынче ушлый, все украдет, все продаст. Видно, не пронюхали, деревенька скромная и уж больно далекая. Очередь не дошла.

Запах от потревоженных могил претил, и я поспешил покинуть кладбище. Куда все же они подевались?

Я решил съездить в саму деревеньку. Вблизи она производила еще более удручающее впечатление: некрашеные, нечиненые дома, косо врастающие в землю, отсутствие обычной живности – кур там, уток, коз, да просто отсутствие людей.

Окна и двери заколочены кое-как, больше для порядку. Большинство досок и с самого начала были трачеными, трухлявыми, а сейчас и вовсе ни на что не годились. Отдирать их от дверей я, конечно, не стал, но тоски они поприбавили.

Наконец попалась изба жилая. Две курицы разгребали что-то во дворе, и вся скотина. Нет, еще кошка – она сидела на порожке, словно следила – за мной, курами, просто за жизнью. Серенькая, с темными полосами и невзрачной шерсткой, таких по округе на дюжину тринадцать. Порода среднерусская обыкновенная. Подкупает у таких кошечек морда. Просто не морда, а лицо.

Я долго разглядывал и двор и кошку лишь потому, что не хотелось стучать в дверь, беспокоить. Беспокоить не хозяина – себя. До сих пор ничего особенного не произошло – ну, нет ребят, бывает. Отошли на новое место, образцы взять, а с отъездом решили повременить. Что меня не предупредили, так впервой разве сталкиваться с людской необязательностью?

Занавеска крохотного окошка качнулась. Смотрят на меня, стало быть. Теперь медлить просто невежливо.

Я легонько постучал в дверь. В таких старых домишках они все разные, особенные. По себе делались, и ширина, и высота, сразу можно было узнать и стать хозяина, и достаток. Эта дверь говорила только о старости.

Брякнула щеколда, дверь открылась полностью, как знакомому, а не на четверть, как чужому.

Старушка действительно была в годах, лет семидесяти, но живая, бодрая.

– Тебе кого, милок?

– Узнать хочу. Тут студенты на практике, я их забрать должен, в город отвезти. А их нет. Не скажете, где могут быть?

– Эти, что кладбище рыли?

– Ну, не знаю. Наверное. Рыли что-то. Я водитель, мое дело – привез, отвез. – Стало неловко, и я начал оправдываться. Но старуха, похоже, не сердилась. Она – боялась.

– Я им говорила. Упреждала. Кто слушает. Силы моей на них нет, власти нет. Делали как хотели, бумага ум заменила.

– Я что-то не понимаю…

– То не страшно. Не понимаешь – отойди, подумай. Людей спроси.

– Я и спрашиваю. Где они, студенты?

– Так разве я знаю? Разбудили они его, подняли. Я говорила, да что им. Словно глухие, незрячие.

– Кто – они?

– Студенты, кто же. И начальник. Бойкие, торопились.

– А разбудили кого?

– Его. Что лежал…

За два года я начал привыкать торопиться медленно. Чаще всего старики непонятны потому, что их не хотят понять. Но сегодня терпение мое не казалось особенно стойким. Может быть, потому, что я начал волноваться.

– Значит, он лежал, а они его подняли?

– Растревожили.

– И что, они вместе куда-то пошли?

– Нет. Он пришел за ними.

– Ну хорошо, пришел, а дальше?

– А дальше для них ничего больше нет.

– Почему?

– Он их всех оборол.

– Оборол?