Читаем Марс, 1939 полностью

– Валерианку не проливали? – Борис отшатнулся от лапы с выпущенными когтями.

– Не вздумай трогать, расцарапает. – Лена показала руку с желтыми йодными полосами. – Послеродовой психоз, вот что это.

– Сдурела просто твоя Мурка. Эй, Мурка, тише. – Но кошка продолжала скакать перед коробом.

– Я думал, кошки всегда падают на четыре лапы.

Мурка рухнула на бок, подобрав задние лапы к брюху, перекатилась на другой, вскочила и зашипела коротко, резко. Из приоткрытой пасти выглядывал язычок, липкая слюна тонкой ниткой спускалась на пол.

– Послушай, а она не бешеная?

– Во-первых, Мурка привита. Во-вторых…

Вагончик качнулся. Лавлинский стоял на пороге.

– Какой гость! Что же ты, доня, чайник не ставишь?

– Я на минуту, Анатолий Валерьевич. Книги занес из библиотеки.

– Зачем, Лена, человека утруждаешь? Я завтра буду в городе, да и сама могла бы…

Кошка впрыгнула обратно в ящик.

– Я пойду. До свидания.

– Жаль, жаль. Раз спешишь – иди. А ты, Лена, учи, экзамены на хвосте.

Сумерки созрели, и окна вагончиков теперь – светили. Перекошенные квадраты лежали вокруг, прорехи тьмы на земле, но вот Витек врубил прожектора, и опять стало зорко, просто, казенный свет окрасил все одинаковой казенной краской.

Скучно.

* * *

Пока старый ламповый «Рекорд» разогревался, зоотехник Долгих сооружал бутерброд. Одним пивом сыт не будешь. Крохотный холодильничек не успел проморозить кусок, и колбаса резалась легко, мягко. Толстый, в палец, кружок розовой, свежей, сегодняшней. И хлебца.

Долгих сел перед телевизором, открыл бутылку пива, ни теплого, ни холодного, как он любил. По экрану поскакали лошадки, ну что, новости сегодня или так, новостишки?

Отхлебнув пива, он потянулся за бутербродом. Эй, эй, что за шутки? На тарелке лежала надкушенная горбушка и – ничего. Да и горбушку – когда успел откусить?

Он пошарил языком за щеками. Вроде съел, а вроде и не съел. Вот какая колбаса пошла.

Телесимпатяшка с третьей попытки одолела «престидижитационную экономику». То ли раньше – год решающий, год определяющий.

Он встал с расшатанного стула, давно пора заменить, да привык, и денег нет; вернулся к холодильнику. Еще кружочек, колесико русской истории. А хлеба не надо.

Дикторша умоляла не собирать грибы, стращала цифрами отравившихся насмерть. Да уж…

Косые полосы заполнили экран, старомодный, углы округлены. Зоотехник отыскал ручку «частота строк», покрутил. Полосы стали у́же, но злее, за ними совсем ничего не разглядеть. Телевизор старый, а помехи каждый раз новые. Вертай взад, перечница.

Наконец картинка прояснилась. Ты еще бодрый старик, «Рекорд-64».

– И о погоде: на европейской территории России…

Долгих озадаченно смотрел на левую руку. Ну, это, брат, совсем… того…

Он понюхал пальцы, тщательно проинспектировал рот, поковырял ногтем указательного пальца в зубах. Съел, съел, убеждал застрявший в кариозном дупле кусочек мяса. Бравые футболисты плели паутину хитроумной атаки по всему полю, а он все недоверчиво смотрел то на пустую руку, то на тарелку с надкушенным хлебом.

* * *

Копия была скверной. Нечеткие фигуры роботов сражались на экране – Злодей и Перековавшийся.

– Бред. – Ли отодвинул стул.

– Скоро конец. – Валентина Семеновна попыталась удержать мужа.

– Нет, я пойду. – Директор вышел из кают-компании, не деленного на отсеки вагончика, где раньше проводились политзанятия и ленинские часы, а теперь вечерами гоняли видак, коллективную собственность.

Дверь за Ли захлопнулась, дребезжа растянутой пружиной, и мухи, дотоле мирно сидевшие на низком потолке, заметались по салону, забивая и без того неразборчивый голос переводчика.

– Жаль, Сансаныч ушел, – вздохнул Витек.

– Что так? – Борису тоже надоело кино. В пятый раз смотрят. А Лихе нравится.

– При нем мухи не летают. С утра замечаю, как войдет куда, ни одна насекомая не шелохнет. Уважают.

– Тихо, галерка, – шикнул главмех.

Фильм подходил к концу, уже кипели котлы чугунные, готовясь принять зарвавшегося Злодея, и Витек замолчал.

Хотите мух слушать – слушайте.

* * *

Вагончик-«берлога» оживал ночью – всегда. На ветер, дождь, вёдро он отзывался одинаково, сиротливым скулежом брошенного недельного щенка. Днем он примолкал, бодрясь и надеясь, но ночью опять накатывали потерянность и одиночество.

Борису мешал не скрип – что скрип после общаги, колыбельная, – а вонь. Вонища. Ничего, стерпится, не фон-барон, кровей народных, здоровых.

Он сидел на узкой койке крохотного купе, за тонкой перегородкой ворочался Витек, хорошо, не храпит, а снаружи нет-нет да и взрыкнет какая-нибудь зверюга.

Голова – аспириновая: ясная, но скучная. Навеселился вволю. В синем углу ринга кандидат в мастера спорта Борис Маликов, спортобщество «Буревестник», провел восемнадцать боев, победил в восемнадцати. Зато в девятнадцатом проиграл за все разы – нокаутом, с хрустом, сутки на аппаратном дыхании, месяц на больничной койке, весьма академический отпуск, гуляй, студент, веселись дальше. А общага на ремонте, устраивайтесь, где можете, тут теперь офисы будут, институту деньги нужны.