Читаем Марс, 1939 полностью

– Нет, девочка. – Лавлинский подошел к барьеру. – Нельзя им конфет. Мы зверей кормим хорошо, смотри, какие они красивые, мохнатые. От конфет у них животы заболят, разладятся. Ты ее сама съешь, конфету.

– Я не жадная! – гордо ответила девочка.

– Тогда дай Борису, он растет, ему полезно.

– Он вправду растет? Да он больше вас!

– Кормят добрые посетители зооцирка, вот и вырос. А будет еще выше.

– Как жирафа? – Девочка восхищенно смотрела на Бориса. – Ты по-настоящему растешь?

– Немножко. – Борис взял конфету. Полезно поощрять души прекрасные порывы. И конфета, «Мишка клешеногий», косолапый то есть, судьбой предназначена ученику служителя по работе с животными.

– Пойдем, пора, надо всех зверей посмотреть. – Папа нахмурился, взял девочку за руку. Конфетки жалко. Обезьяне, небось, не пожалел бы.

– Дипломатия. – Лавлинский мигнул ученику. – И животное цело, и ты сыт. А вообще, учти, не давать кормить зверей – твоя обязанность номер один. Над каждой клеткой выписана: «Кормить зверей воспрещается!»

– Что ж плохого? Пусть ели бы, на кормах экономия.

– В прошлом году мы бурого медведя потеряли. Какой-то подонок битого стекла в булку напихал и угостил мишку. Рацион строгий, не всяк кусок впрок.

Они шли вдоль клеток, а зеваки по ту сторону барьера смотрели на них по-разному: дети – с восхищением и завистью, взрослые – снисходительно. Униформа, распоряжение директора, армейская, полевая, шла и двухметровому Борису, и Лавлинскому, тот пониже, но тоже за сто восемьдесят; казалось, суровый офицер-десантник выгуливает зеленого первогодка. Некоторым образом, так и было, старший смотритель по работе с животными наставлял, распекал и школил своего ученика всякий раз, когда выпадала свободная минута. Часа по четыре в день. Или по пять. Как повезет.

* * *

Дребезжащий жалобно и безнадежно, словно причитающий в магазине пенсионер, трамвай разве что не скакал на стыке рельсов.

– Мы едем, едем, едем, – затянул отец, но, не перекричав шум, конфузливо смолк.

Сын отвернулся, уставился в окно. Будто не трамвай, а поезд, маленький такой поезд на двоих. И будто они в тайге по забытому пути едут, как в телевизоре, – он прильнул к стеклу, мутному, в пятнах грязных капель, пытаясь углядеть просеку, ведущую к мертвому озеру, в котором смелый телевизорный генерал купал своих детей.

– Мы красные кавалеристы, и про нас!

Отец не отступится. Раз про кавалеристов начал, еще не скоро грустным станет.

– Пускай пожар кругом!

Громко, все оглядываются. Наверное, думают, от веселья поет отец. От веселья… Под ногами громко застучало, аж в зубах отозвалось, – трамвай начал тормозить.

– И вся-то наша жизнь… – Голос пресекся, как всегда на этом месте.

– Нам пора. – Растопыренной пятерней отец провел по волосам сына и, угадав момент, встал, когда качнуло вперед, к выходу.

– Остановка по требованию батьки Махно. – Он отвел сына в сторону, пережидая, пока остальные – три семейные пары с общей кущей сопливых, неразличимых малявок – прошли вперед.

– Кто такой Махно? – Трамвай покатил дальше, оставляя их одних.

– Волосатик. Злобный волосатый мужик.

– А его батька?

– Он сам себе батька, батька Махно. – Отец застегнул молнию брюк. – Не хочешь? Там негде будет.

– Не-а.

– Тогда в путь.

Натоптанная дорожка вела к пустырю.

– А почему тут нет домов?

– Разве? А наш? Не видишь?

– Не-а. Шутишь.

– Как же. Именно здесь наш дом, не построенный только. Как построят – получим квартиру, отдельную, на троих.

– На самом верхнем этаже, на лифте кататься.

– Можно и на верхнем.

– В садик далеко ездить.

– Ничего, к тому времени в школу пойдешь. Или прямо в институт политехнический, что за витаминным заводом.

– Он совсем-cовсем в поле?

– Кто?

– Институт технический.

– В поле, но город до него дорастет, дома сплошь, как доминошки, будут. Видишь, трамвай проложили, очередь за нашим домом, факт.

Они шли рука об руку и болтали обо всем – о новой квартире, им дадут, а соседям ни в жизнь, о вечно мокром садиковском Женьке, о велосипеде. Мимо по полевой дороге проехал автобус, уточкой кренясь на ухабах.

– Быстрее, быстрее, – заспешил отец, и они таки успели, подошли ко входу раньше приехавших экскурсантов. Деревенские, сразу видно – сходят с автобуса боком, а толстая тетка и совсем задом наперед. Что им ехать, лошади у них, поди, есть, коровы, свиньи, хоть каждый день до упаду смотри, нет же, приперлись.

Вертушка, скрипнув, провернулась, впуская внутрь.

* * *

Не пухом, не пухом, земля падала тяжело, мертво. Глина, не песочек. Мотор рокотал бодро, весело, энергично, превозмогая глиняный слой. Ли опустил ковш ниже, стараясь учерпнуть побольше, с походом, и тут почувствовал – зацепило. Рыбацкое счастье: закинуть уловистую блесну на чистое, жорное место и непременно отыскать корягу.

Не успел он послать ковш назад, как подземная коряга не выдержала, лопнула, молниевый свет на миг озарил затопленный солнцем пустырь, превратив его в негатив, желтые фургоны стали темно-фиолетовыми, а нарисованные динозавры недоуменно повернули головы, пытаясь понять, что за треск и хлюп кругом, неужто неосторожный собрат провалился в асфальтовую ловушку?

* * *