Читаем Марс, 1939 полностью

Служебные вагончики были особенно приметны: художник почему-то украсил их динозаврами, уместившимися в юрских ландшафтах лишь благодаря итальянцам. Ах, перспектива…

Он поднялся по откидной лесенке к техникам:

– Можно копать!

– А Леонида Сергеевича нет! В гараж поехали.

– Тракторист готов?

– Готов-то готов, даже слишком. – Витек улыбнулся интригующе. – Глядите!

Спозаранку успевший принять тракторист-экскаваторщик завалился в угол и мирно, тихонечко посвистывал.

– Поднять нет никакой возможности, – разъяснил Витек.

Сам он, по собственному определению, «питием живущий», всегда сохранял «рабочую классовую сноровку» и теперь гордился своим превосходством.

– Ты проводку третьего прожектора отладил?

– Нет, с этим цацкался.

– С ним жена его пусть цацкается, а ты на работе.

– Понял, Александр Александрович. – Электрик суетливо подхватил чемоданчик. – Уно моменто!

Сделает. Иначе давно бы вылетел. А вот этот… Ли с сомнением посмотрел на спящего. Кого держат… Одно слово – чумазый. Ладно, директорами не рождаются, выкопает сам, канава – мелочь, нервы успокоит. Переодеться лишь нужно да посмотреть, какое сено нынче подвезли. Свой глазок – смотрок.

* * *

Палец, измазанный бурой кашей, завис над листом бумаги.

Капля бухла, разрасталась и наконец оторвалась. Едва успев вытянуться в коротком полете, она, попав на промокашку, расплылась блеклым пятном-кокардой.

Зоотехник подождал. Нет, вторая капля так и не собралась.

– Три буханки черствого, недельного хлеба, литр простокваши, полстакана подсолнечного масла… – затараторила Лена.

– Вполне удовлетворительно, – прервал ее зоотехник, обтирая палец тряпочкой. – Скажи Борису, пусть быстренько отнесет в изолятор медвежонку, и чтобы больше не путал, кабанчика чужой едой не прикармливал.

– Он и не прикармливал. Случайно вышло.

– Повезло, Леночка, твоим любимцем мог и слон стать, тогда худо. А кабанчик что, кабанчик зверюшка некрупная, покуда месячный.

* * *

Затертое, замызганное сиденье манило не больше парикмахерского стула. Ли подавил желание плюнуть и ждать протрезвления «специалиста». Всех ждать – век прозябать. На витаминном заводе четвертый месяц ждут, кто их после хлопка восстанавливать будет.

Он тронул рычаги. Года три, как не доводилось копать, все больше командовал. Полезно переключиться с рукосуйской работы на спиногнутную, не дает воспоминаниям розоветь.

Трактор дернулся и, смирясь, поехал. Рукосуй, ха!

* * *

– Директорша у себя? – Главный механик остановился у лестницы: плотник перегородил путь, прилаживая отломанную ступеньку.

– Директорша?

– Ну!

– Какая директорша? – Плотник серьезно смотрел на механика.

– Валентина Семеновна. – Главмех старался не раздражаться. Ушибленный мужичок, что взять с убогого?

– Она главный бухгалтер, Леонид Сергеевич, а директор у нас товарищ Ли Александр Александрович.

– Так у себя она?

– Кто? Валентина Семеновна? Да, она и велела поправить лестницу. А директора нет, директор…

– Ленчик! – Женщина раскрыла дверь. – Наконец! Как с машиной?

– Завтра в лучшем виде обещали. – Главмех смотрел в сторону, чтобы не задирать голову. Владычица! Если объективно, она директорша и есть. Не потому, что жена директора, даже не потому, что деньги через нее идут, а – есть в ней желание всех вокруг за навоз держать. Откуда и взялось…

– Завтра поздно. – Директорша спускалась, не замечая плотника, а трудно было не заметить, идти пришлось бочком, у самых перил. И плотник, обойденный вниманием, не утерпел, встрял:

– Готово, Валентина Семеновна!

– Готово? – чуть не споткнулась директорша.

– Починил. – Он притопнул, показывая работу.

– Хорошо, ты работай, работай…

– А директор сказал, как кончу – к нему идти.

– Так иди, передай, нужен он, бумаги подписать. – И, не понижая голоса, пожаловалась главмеху: – Удружил собес, повесил на шею. Социальная реабилитация! Дурдом по нем плачет. Как начнет про деревню рассказывать, где атомную войну пересидел, уши сохнут.

Механик пожал плечами:

– Не буйный, работящий, переделывать за ним не приходится. Но точно, тронутый.

* * *

– Вычистил? – Лавлинский придирчиво осмотрел клетку.

Нюрка равнодушно отвернулась, зевая во всю пасть.

– Три с минусом, нет, с двумя минусами, и то по случаю грядущего рождества честного, славного пророка, предтечи и крестителя господня Иоанна. Вдругорядь – шалишь, Борис.

Борис прикрыл ведро крышкой. Резкий, едкий запах все равно остался, он был повсюду, и больше всего – в собственных волосах, одежде. А Лавлинскому, похоже, безразлично.

– Папа, папа, почему львица такая маленькая? Ребенок? – Девочка едва выше загородки, привстала на цыпочки, показывая пальцем на Нюрку.

– Неприлично тыкать пальцем. – Папа присмотрелся к табличке. – Это вполне взрослое животное, пума.

– Голодная, бедненькая, оттого и не выросла. – Девочка достала из кармана платья конфету. – Дядя, передайте, пожалуйста, пуме, пусть кушает.

– Пумы конфет не едят, – попытался отвести руку девочки папа.

– Тогда я ее обезьянам дам. Обезьяны ведь все любят сладкое!