Читаем Марс, 1939 полностью

– Я, к примеру… Я художником хочу. – Фимка покраснел, залез в котомку. – Вот рисунки, случайно захватил. – Он протянул Никифорову альбомчик.

Понятно. Спрашивает мнение человека со стороны, можно сказать, специалиста по культуре. Польщенный Никифоров взял альбом.

Рисунки были ни хороши, ни дурны. Аккуратно выведенные березки, коровы, излучина реки, церковь. Отдельно – собака, корова, люди, все больше издали да со спины.

– В училище думаешь поступать?

– А возьмут?

– Происхождение у тебя какое?

– Из бедняков. Батрачим, своего хозяйства у нас, можно сказать, и нет.

Никифоров продолжал листать альбом.

– А это что за морды? Черти?

– Это? Я просто…

– Антипоповская пропаганда, да? Представление?

– Вроде.

– Здо́рово. Костюмы пошить такие кто бы взялся. Оторопь берет, как ты только и придумал… – Он просмотрел альбом до конца. Все, больше, к счастью, ничего нет. – Попробовать стоит – в училище.

– Я узнавал. – Фимка покраснел. – В сентябре ехать нужно. И работы представить. Я новые нарисовать хочу, по теме. Освобожденный труд, успехи.

– Времени, значит, хватит. – Речка вдруг потеряла привлекательность. Назад, в воду, больше не хотелось, да и валяться на траве тоже. Солнцем голову напекло? Они оделись, благо обсохли, и пошли, а куда? Даже спрашивать не хотелось.

– Мне говорили – из бедняков кто, тому дорога везде сейчас. Один, из Шуриновки, даже в самой Москве на доктора учится.

Кабыздох загавкал предупреждающе.

– Бабка Лукьяниха, – показал Фимка на семенившую неподалеку старуху. Бодро, споро идет.

– Ну, бабка.

– Отряду водку тащит, наверное. Пойдем, глянем?

– Какому отряду?

– А красноармейскому. Пойдем, у них такая машина землеройная, просто зверь.

Никифоров покорился. Бабка, машина, отряд какой-то… Чувствовал он себя совсем лишним, никчемным. Нанесло сюда без нужды, нужен он, как мерин кобыле… Он тряхнул головой. Упаднический пессимизм. Не стоило в жару пить эти… а, выморозки. По стопочке всего и выпили, ну, по две. Фимке хоть бы хны, они, деревенские, привычны, небось, от соски.

Шли они вдоль берега, бабка не оглядывалась, да и с чего? дело житейское. Версты через полторы заслышался шум, рокочущий, моторный. Бабка приняла в сторону, вышла на открытое место.

– Вон, видишь? – показал Фимка.

Шумела машина, но что за машина! Больше трамвая, на гусеницах, она ползла вперед, врываясь в землю колесом с ковшами, – колесо-то вышиной с дом будет, – а за собой оставляя траншею.

– Роторный экскаватор, – гордо сказал Фимка.

– Откуда знаешь?

– Да у нас многие – с красноармейцами… насчет водки.

– Окопы роют?

– Не, связь. Вон, дальше…

Действительно, дальше шла повозка, тащили ее пара лошадей. На повозке стоял барабан, с которого медленно сматывался кабель, сматывался и уходил на дно траншеи. А совсем позади еще одна машина сгребала землю назад, засыпая траншею, прикатывала ее. Красноармейцы, до полуроты, сновали рядом, поправляя, прикапывая лопатами огрехи.

– Треть версты за день укладывают. Скоро уйдут, тогда Шаршки будут меняться.

– Меняться?

– Ну да. Мы им водку, а они железо там, гвозди. Гляди.

Действительно, мена шла почти открыто: бабка передала две четверти, а красноармеец, пожилой, видно из хозяйственников, – какой-то сверток. Бабка, не разворачивая, пошла назад.

– Надо будет дяде Василю доказать.

– Доказать?

– Ну да, бабка Лукьяниха из подкулачников. А ведь получается – имущество казенное расхищает, армейское. Он ее приструнит, на заем или еще как…

Лукьяниха ушла, а они все смотрели, как медленно, но упорно двигался вперед поезд связистов. Наверное, телефонная линия, на случай войны. Совсем уже сзади несколько бойцов укладывали дерн, получалось аккуратно, образцово. Не знать, что рыли, – и не заметишь.

– Она осядет, земля, – сказал Фимка. – Немного, да осядет. Но все равно здорово.

Никифоров согласился. Армия предстала перед ним мощным, слаженным, выверенным механизмом. Отец не противился тому, что он пошел по гражданской части, ничего, в жизни не лишнее, зато потом легче будет поступить в училище красных комиссаров или в органы. Образование не помеха.

Они сидели долго, завороженные странной, почти колдовской работой механизмов и людей. Наверное, слишком долго. Наконец Никифоров решил, что довольно, хватит, и оказалось – вечереет. Пока шли назад, день и прошел. Быстро прошел, а что оставил?

Фимка задержался в селе – «заскочу к своим, а после приду», в ночь был его черед нести вахту. А пока в церкви встретил он другую девушку, не Клаву, та с обеда ушла. Они кивнули друг другу, но говорить не стали.

Ужинал Никифоров, как и давеча, – малец передал котомку через окно. Как с прокаженным или каторжником, пришло на ум. И смотрел паренек как-то… и жадно, и любопытно, и жалостливо.

– Ты что, боишься зайти? Или не велят? – спросил он.

– Ага, – малец кивнул.