Гвазда исторически располагается в лесостепной зоне. Исторически – потому что за два последних века от леса мало что осталось. А то, что осталось, прошлым годом подмели тайтянские лесорубы. Очень им наше дерево мило. И платили златом-серебром. Правда, как оказалось, всё злато трансмутировалось в слизь, однако окрест Гвазды ни бора, ни даже одинокой сосенки теперь не встретишь. Кое-где, правда, остались кусты терна да можжевельника, вот на можжевеловых веточках некоторые любят гмызь настаивать. А иногда в котел кидают – якобы для запаха.

Так вот, пока я в Лысогорске указаниям Великого Ктулху внимал, и последние кусты извели. Но не на гмызь, а тайком-таки зажигают огонь и греются.

Нужно сказать, морозы стоят небывалые.

Поместный поросенок Нафочка приказал градусники перевернуть, и теперь чем холоднее, тем столбик термометра выше получается. Остроумное решение.

Нужно ли говорить, кто подал эту идею Нафочке?

<p>Третий кусок. Магория</p>

День 2513

Гулял по Заболотной Поляне, но не встретил ни одного шуршавчика. Видно, крепко промерзла земля.

Да и я промерз тоже.

На обратном пути увязалась за мною девушка – мол, пусти, дядя, переночевать, не пожалеешь.

А я пожалел – ее то есть. Иди, говорю, к ведьме Куке, у нее тепло. Накормят, напоят, спать уложат в покойном месте. Как же, дядя, так вот за здорово живешь и примут на постой, говорит девушка. За здорово живешь, может, и не примут. А ты ведьме денежку дай – и протянул девушке полтинник, что в честь смерти Вована отчеканили еще в прошлом веке: рабочий, перековывающий меч на орало. Девять граммов чистого серебра.

Девушка взяла было денежку, но едва монета коснулась ее ладони, как она – девушка, естественно, а не монета – заорала, да так громко, что листья с единственного в округе заповедного дуба мигом осыпались, не дожидаясь января. Хорошо отковал рабочий орало.

А девушка метнулась в овраг, где и скрылась. Бедняжка была вампиреткой.

Подобрал я свой полтинничек, вытер о полу шинели и побрел домой…

День 2515

Нынче беседовал с трактористом Иваном о жизни. Рассказал давешний случай с вампиреткой.

– А я бы ее не прогнал. Домой бы отвел, – сказал Иван.

– Но ведь того… Помрешь к утру.

– Пусть. Все одно осталось недолго. Так хоть своей волей, и без мук, даже наоборот. А теперь придется – от стужи и голода. Еще до людоедства дойдем, помяни мои слова.

– С чего бы?

– С того. Мороз сегодня какой?

– На улице или в доме? На улице минус тридцать два, в доме – у грелки плюс четырнадцать, подальше плюс восемь, на постели – плюс четыре. По Цельсию. – (С Иваном можно без обиняков, человек проверенный.)

– И долго ты думаешь протянуть – при плюс четырех? Или даже плюс восьми? А сколько будет, когда на улице все пятьдесят стукнет?

– Так уж и стукнет.

– Непременно стукнет.

– Через восемь недель должно Просветление наступить. Опять выйдет солнышко, сначала краешком, а потом и засияет в полную меру.

– Кабы… Знаешь, сколько осенью я земли вспахал? Ноль. Трактористом меня по привычке кличут, а где мой трактор? А хоть бы и нашелся – солярки-то ни капли не сыщешь.

Положим, насчет солярки Иван ошибался, знаю я заветное местечко, где тонн шесть ее хранится до лучших времен, но по большому счету что такое шесть тонн для Гвазды?

– И вообще, – продолжил Иван, – есть у меня предчувствие: никакого Просветления больше ждать не приходится. Уж лучше с вампиреткой…

День 2517

Предсказания Ивана сбываются с угрожающей скоростью. Пятьдесят не пятьдесят, но сегодня поутру мороз был минус сорок два.

Я пошел по воду к проруби – так пришлось рубить наново. Лед уже на полметра толщины.

И в небесах неладное. То ли гром вдали грохочет, то ли еще что. Может, Ктулху сердится.

Ни Солнца, ни Луны, лишь несколько ярких – ярче Венеры! – звездочек, не означенных ни в каком звездном атласе, разгоняют днем тьму. Ночью же и звездочек никаких…

В печурку закладываю двойную порцию угля. Иначе никак.

День 2520

На рассвете ходил по воду к Принцессиному колодцу. Колодец был отрыт в девятнадцатом веке по приказу принцессы Елены Максимилиановны Ольденбургской, которая не желала пить ту же воду, что и вонючие мужики. Потому прорыли его аж до слоев девонского периода. Глубокий получился колодец, и крутить ворот, чтобы достать ведро, в двадцатом веке желающих не находилось. А в двадцать первом уже и цепи-то никакой не было.

Но у меня есть нейлоновый трос – память о Мишке-Альпинисте, – и я решил попытать счастья – если под счастьем считать чистую воду.

Действительно, вода в колодце не замерзла. Но самое интересное случилось потом, когда я ведро поднял.

Из глубины четко и ясно послышалось: «Аич Букурешт», после чего около десяти секунд была слышна веселая народная музыка.

Затем она стихла.

Стоять и дожидаться не было сил: мороз под утро достиг обещанных Иваном пятидесяти градусов.

Я быстренько побежал домой.

Вода и в самом деле знатная. Вкусная. Я даже чай заварил, тайком разведя спиртовку (вместо спирта, разумеется, налил гмызь).

Чай был грузинским…

День 2523

Меня опять вызвали к Нафочке. Я почистился, причесался, переменил носки – в общем, приготовился.