– Он умница. Подключил детей, а они много видят. А тут вы. Может, настоящий доктор, а может – конкурент, как прежний.

– И приглашение в метро?..

– Метро? А, вы о Самохатке… Туда действительно ходить не стоило.

– А волкособаки?

– Их давно перебили, летом. Учитель и перебил. Он… В общем, он это мог.

– Как?

– Не комментирую. Волкособаки были опасны детям, могли помешать поискам.

– Но следы? Я видел следы утром, на снегу.

– Моя собака. Охраняла вас. Умная псина.

– А вы?

– Стараюсь соответствовать.

– Я не про ум. Вы что делали?

– Что и остальные. Тянул одеяло на себя.

– Вы лучше других?

– Клясться не стану. Просто я представляю государство.

– Государство… – Я посмотрел на занавеску.

– Нет там никого, – успокоил охотник. – Увезли. И находку вашу тоже. В инкубатор, на Новую Землю.

– Да ну? Двадцать пять процентов хоть дадите? Положено по закону, между прочим.

– Даже грамоты не ждите. Сознание исполненного долга – лучшая награда. – Он поднялся. – И не удерживайте, пора. Служба.

А я и не удерживал.

– Последнее напутствие вам, Петр Иванович. Будут спрашивать, а будут непременно, хотя и не настойчиво, отвечайте – ничего не видел, не знаю, живу чинно-благородно. Снов своих не рассказывайте.

– Премного благодарен за совет.

– Всегда рад услужить. – Он тихо притворил дверь.

Я сосчитал до десяти и вышел за ним, да поздно. Тьма стала пустой, покойной. Благостной, как благостна брешь ловко выдернутого зуба, язык долго и недоверчиво ищет его, зуб, ноющий, гнилой, но свой, а нет его. Желаете, протез поставим за ваши деньги, а нет – и так люди живут. Как прикажете-с.

Я без опаски обошел двор, без опаски вернулся, лег. Отчего бы не поспать, а проснувшись, не уверить себя, что не было ничего и никого. Арзамас-шестнадцать, большой такой курятник. Цыпа-цыпа.

19

Рвотой, уже и не кислой, а горькой, желчь одна, выплеснуло всего ничего. Облегчения не было, напротив, стало хуже, муторнее. Юлиан распрямился, постоял, унимая головокружение.

Сил нет, а идти надо. Помаленьку, помаленьку, ничего.

Заныли пальцы, отзываясь на давнишние морозы, тогда тоже казалось – не перемочь. Двигаться. Вперед.

Он шел, не замечая, что сбился, потерял путь и идет назад, навстречу преследователям. Он вообще забыл о них, помнил лишь – идти, но куда, почему – не хотелось и знать. В светлые минуты приходила надежда – уйдет налегке, он же дома, но опять накатывала тошнота, выше и выше, паводок, все мысли исчезали, кроме одной – идти.

На человека он наткнулся внезапно, едва не наступил. Тот лежал ничком, пальцы сжимали жухлую листву – судорожно, цепко. Юлиан ухватил лежавшего за рукав гимнастерки, перевернул. Форма чужая, новая, а лицо – ношеное. Веки дрогнули, поднялись:

– Помираю…

Юлиан побрел дальше; второе тело, недвижное, перешагнул, не останавливаясь. Отраву везли. Пробили емкость пулями, она растеклась. Вот все и умирают. И он вместе со всеми. А тот груз, что он запрятал?

Юлиан сел: ноги не несли. Запрятал – куда? А, вспомнил.

Из кармашка он достал карандашик, затем расстегнул ворот гимнастерки, снял медальон, смертную коробочку, и поверх написанного вывел: «Груз – на хуторе Жалком, в погребе».

Буквы выходили дрожащие, большие, едва уместились. Завинтил медальон, повесил на шею и завалился, обессиленный. Теперь можно и полежать. Наши поймут, что и как. Должны.

20

Дыру я прикрыл картонкой, но все равно тянуло холодом.

Чай согреет.

У медпункта остановился мотоцикл.

– Примите почту, а то некому. – Почтальонша за ночь подбодрилась. Здоровая жизнь.

– Едете?

– Всех страхов не переждать.

– Я пытаюсь. Погодите минутку, кое-что напишу. А вы в дирекцию совхоза передайте. – Я быстренько накатал «по собственному…».

– Передать нетрудно. – Она спрятала бумагу. – Опять тут работать некому.

– Найдется доктор, – уверил я ее. – Еще как найдется. Не было бы счастья…

– Да, – вздохнула она. – К нам на почту многие просятся из беженцев, на любую должность. Учителя, инженеры….

Она уехала.

Я повесил бинокль на шею и пошел на свой край села поглядеть, не объявилась ли наконец пропавшая Красная армия, черт бы ее побрал.

<p>Хорошо компьютеризированный колун</p>

По выписке из больнички ждала Вадима радость. Не то чтобы нежданная, Вадим старался, как мог, чтобы достичь цели. Но мог он теперь мало, в том-то и беда, и потому радость вышла отчасти нежданной тож.

Радостью была бумажка с печатью, а писалось в бумажке, что он, трудновоспитуемый Щ-331, нуждается в легком труде сроком на две недели. День канту – год жизни, учил его незабвенный Вильгельм Соломонович, а тут не день: если к неделе больничной прибавить две легкого труда, получался настоящий санаторий.

Легкого труда в колонии всегда мало, существовали квоты – для большаков, для верных, для вставших на Путь, всех и не упомнишь, а некоторых и знать не положено, больничке выделялись остатки самые мизерные, оттого-то Вадим и сиял, что выпало – ему.

Приставили его к Столовой, но нет счастья полного: хоть и к Столовой, а – снаружи. Внутри и без Вадима счастливцев хватало.