Читаем Мародёр полностью

— Вот это я понимаю, Аппарат… — восхищенно выдохнул Витька, охлопывая лоснящуюся жилистую тушу НСВ. Полутораметровая дура неловко вцепилась струбцинами в края двух старых газовых плит, хищно глядя на площадь перед ДК. — Это он на сколько херачит?

— Да я чё, пулемётчик, что ль. Я из него ни разу не стрелял, видел-то и то несколько раз. Но, помню, на сколько видишь — на столько и лупит.

— У, бля, это ж чё, на километр по прямой сможет? Как трёхлинейка?[75]

— Думаю, курит твоя трёхлинейка в сторонке. Всё ж двенадцать и семь, да ствол — вон, смотри, больше метра. На километр, наверное, только пушка может. Бля, вечереет уже, смотри-ка… Эт сколько мы с ней проеблись? Три часа? Четыре?

— Да не меньше. Слушай, а ты в самом деле собрался, по этим-то? Если чё?

— Честно — не хотелось бы. Кровь, она штука такая, стрельнуть легко, а отвечать вот… Но, если буровить начнут — против лома есть приёма. Вон она у нас какая, приёма-то, дудухнет — я думаю, Вить, даже поверх голов им хватит обосраться, больно уж она по-взрослому дудухает.

Дождавшись полной темноты, Ахмет рысцой сквозанул к Пентагону. Караулы у Пентагона вели себя как пионеры в тихий час — на службу было положено накрест. Курят, ржут чуть ли не в голос. Ахмет предполагал нечто подобное, но действительность оказалась заваренной малость погуще — к примеру, на главном входе вообще никого не было. Подобравшись вплотную, Ахмет сделал рывок и встал спиной к входной двери, потянулся, закурил, изображая только что вышедшего и стараясь уловить, нет ли среди доносящихся из вестибюля голосов знакомого. Нет. Ну и ладно. Бросил почти целый бычок, вошел, сразу направившись к сидящим за низеньким столиком. Двое, незнакомые, не из патрулей — типа блатные, значит. Сидят, в нарды играют, волыны на кресло сложили.

— Здорово, товарышши военные.

— Те чё тут надо? — с ходу начал буровить тот, что помельче. — Все вопросы днём! Будешь тут на ночь глядя шарахаться, дошарахаешься — кто-нибудь подстрелит, ясно? Давай, топай, топай.

— У меня информация для Худякова, — многозначительно приглушил голос Ахмет, рассчитывая проехать на остатках субординации. Прокатило.

— А-а-а, да ты стукачок у нас! Ну, тогда иди вон там стань, придут за тобой, — протянул коротышка и принялся спорить с напарником, кому идти звать дежурного.

…«Был оши-и-ибкой»… — с горечью передразнил Максимыча Ахмет. — …Приговор это был, а не ошибка. Ведь взрослые люди, бля, должны понимать… — а уши предательски горели на ночном холодке. Возвращаясь домой, Ахмет проявил незаурядные адвокатские способности, всячески отмазав себя от малейшей тени вины за то, что вскоре произойдет. Выходило всё правильно: ему предложили — он отказался. Жопой не крутил, не переобувался, чётко и сразу ответил — нет. Какие к нему могут быть претензии? Ежу понятно — никаких. В непонятках никого не оставлял? Тоже нет. Хоть это вообще не его ума дело. И Коню, и Максимычу было сказано — заведете у себя денежную движуху — всё, пиздец. Никто его, конечно, не спрашивал — а сказано было, и не раз. Про то, что надо делать — тоже говорено было. В самом деле, Ахмет неоднократно заводил с Максимычем базар о том, что было бы умно Коню не пытаться носить воду в решете — всё равно всем не поможешь, а вот семейку[76] можно собрать нехилую. Ни Конь, ни Максимыч слушать об этом не желали, хотя было видно, что ситуацию оба просекают до дна. Со своим вечным идиотским заходом, типа «а кто будет выбирать, а, Ахметзянов? Кому жить, кому умереть?» Ахмету эта лирика казалась тупым слюнтяйством, и он даже начал немного, самую чуточку, но презирать их. …Да в самом деле, кто я такой, чтоб старшим офицерам указывать, а? Конь — целый полковник, под полтинник мужику; Максимыч вон ещё старше, хоть и подпол. И ладно бы не понимали — всё ж понимают, быки упертые!… Результат, естественно, долго ждать себя не заставил — власть Коня как-то незаметно подрастворилась. Нет, все, конечно, продолжали ждать его решений и даже выполняли их, но… В общем, было ясно — всё это ненадолго, Акела промахнулся. …Ну и чё? Ну валился бы ещё и я с ними сейчас, чё бы поменялось? Одним на ножи поставленным больше, вот и всё, — заговаривал Ахмет свои горящие уши, но уши жгли — видимо, отмазки не шибко годились.